Тяжелый период Джастина Тейлора

В последнее время мне все чаще кажется, что я смертельно устал, а мой мозг в качестве защитной реакции предпочел полное отключение всяким трепыханиям и борьбе. Я молод, деятелен и влюблен, только недавно я вернул себе Брайана, хотя, справедливее будет сказать, что он позволил себе принять меня обратно. Мне казалось, что все будет гораздо труднее и напряженнее, но я недооценивал мистера Кинни. Нет, конечно, пришлось пережить пару крайне неприятных минут, которые кто-то другой просто посчитал бы самым мерзким унижением в своей жизни. Вряд ли найдется человек, которому понравится, что его партнер выкраивает для него время между мускулистым качком из «Вавилона» и каким-нибудь хастлером, который начинает раздеваться, не дожидаясь, когда ты закроешь за собой дверь. Но я понимал, что заслужил это – не тем, что ушел от Брайана к Итану, а тем, что предал его доверие. И чтобы вернуть его, был согласен на многое. На очень многое, честно говоря. Я приготовился завоевывать Брайана так, как будто мы опять были в самом начале наших отношений. Я был готов к тому, что меня снова не будут воспринимать серьезно, игнорировать, иронизировать, трахать и отсылать прочь, как вчерашнего школьника, который только неделю назад потерял девственность и неплохо научился делать минет, но другие его качества вовсе не так уж важны и интересны, как и он сам. Но я, как уже говорилось, недооценил Брайана. В который раз. Да, несколько наших встреч были похожи на американские горки, когда после охуительного секса меня буквально вышвыривали за дверь, меняя на механический одноразовый трах, коих у Брайана было до хрена и больше. Я привык к этому уже давно… но, как оказалось, не полностью. Полностью к такому, честно говоря, привыкнуть невозможно. Если любишь кого-то, ты сознательно, подсознательно или бессознательно будешь хотеть, чтобы он и его внимание принадлежали только тебе, пусть даже ты считаешь себя самым неревнивым и непредвзятым членом человеческого сообщества. Я ревновал как последний идиот, мои неприятные эмоции усиливались тем, что я совершенно отчетливо понимал степень правоты Брайана и то, что ему, несмотря на цинизм и показушное равнодушие, было все-таки больно от моего ухода, за что он мне, если можно так выразиться, мстил. Вполне логично даже для Брайана, хотя я знаю, какой он бессеребренник. Ну, может, и не совсем, но из всех, с кем я знаком, пожалуй, самый бескорыстный. И меня он не столько наказывал, сколько учил. Учил тому, что если ты любишь, то не стоит предавать свою любовь, даже если она не такая, какой ты себе её представляешь. Учил, что слова и красивые жесты сами по себе – ни хрена не стоят. А еще, бонусом, я получил нехилый недотрах и дикую тоску по вечерам, несмотря на то, что рядом со мной был Итан, который пичкал меня той самой романтикой, которой мне так не хватало. Вернее, я думал, что не хватало, а когда она появилась – чуть не сдох от тоски. Оказалось, мне была нужна романтика только от Брайана. А когда рядом не стало Брайана, то и романтика нахрен не сдалась. Я просто понял, что мне нужен только Брайан Кинни. И всё. По крайней мере, на тот момент я так тосковал, что готов был на что угодно, только бы вернуть себе возможность быть рядом с этим заносчивым засранцем. И я горжусь тем, что смог. Хотя, если бы Брайан не захотел, хрена с два у меня бы получилось. Видимо, он все-таки сильно скучал, раз позволил мне вернуться в свою жизнь, пусть даже и на своих условиях. Я, не раздумывая, принял бы любое из них. Собственно, я так и сделал, зная, что будет очень тяжело. Но не подозревал, насколько. Несколько месяцев я завоевывал доверие Брайана обратно, несколько недель покоя и счастья, а потом – рак. Брайан заболел, а я узнал об этом совершенно случайно, услышав автоответчик с сообщением от его врача. Оказалось, он сделал себе операцию и проходит курс химиотерапии, а говорить об этом мне не собирался. Правда, он не собирался говорить никому, но тот факт, что я для него такой же, как все, был крайне болезненным. Он пытался выгнать меня, но тут уж я не отступил, выцарапывая у судьбы возможность быть рядом в этой ситуации. Правда, сначала я, как последний эгоистичный идиот обиделся, не понимая истинной подоплеки его поступка, пока Майкл не объяснил. Мы с ним не очень ладим, но Майкл, действительно, настоящий друг и пойдет на многое, чтобы Брайану было хорошо. И если для этого нужно будет, чтобы рядом был именно я, то так тому и быть. В общем, к тому времени, когда он закончил свои высокопарные рассуждения, я со всех ног бежал к Брайану домой, думая только о том, не оставил ли я в своей временной квартире ключ от его лофта. Потому что добровольно Брайан меня не впустил бы, а так у меня был шанс проникнуть внутрь и никуда не уходить, пусть даже мистер Кинни пинками бы меня вышвыривал. Он, конечно же, попытался. Но, что меня поразило, не так уж и рьяно, как мог бы. Меня как током прошибло понимание того, насколько ему страшно, если он, попирая все свои принципы, позволил мне быть рядом тогда, когда он считал себя неидеальным. Несовершенным, блядь. Просто зла на него не хватало, когда он, будучи больным, пытался справиться со всем в одиночку, не сказав ни слова даже самым близким людям. И больше всего меня злило то, что сделал он это именно потому, что не желал нас беспокоить. То, что ему не хотелось предстать перед всеми в столь неприглядном виде, было все-таки вторично. Вот и сейчас он пришел от врача и почти сразу исчез в спальне, сказав, что устал на работе и просто хочет отдохнуть. Но я-то знаю, что в данный момент он лежит, скорчившись на кровати от боли, которая скручивает его внутренности. Он кусает угол подушки зубами, а лоб у него покрыт холодным потом. Его тошнит и выворачивает, и каждая секунда боли кажется бесконечной. И я стиснул зубы и продолжаю готовить ему куриный суп, потому что больше ничего не могу. Пусть он отдыхает, ему это сейчас нужнее всего. Чтобы вокруг был покой, а я как можно меньше стучал тарелками. В принципе, я уже все приготовил, теперь можно просто посидеть тихо, пока Брайан спит или делает вид, что спит – с его самочувствием заснуть сейчас затруднительно. Я осторожно иду к дивану, рядом с которым на журнальном столике лежит мой этюдник. Почему-то сейчас до одури хочется рисовать, что я и делаю, часа на два выпадая из реальности. Но все это время в голове – мысли только о Брайане и о том, что он непременно, обязательно выздоровеет, потому что по-другому просто невозможно. Немыслимо. - Джастин, ты дома? – неожиданный оклик заставляет меня тут же отложить карандаш. - Я здесь, - иду в зону спальни, понимая, как я скучал по Брайану, пусть даже он и находится рядом. – Как ты? Я сажусь рядом на край кровати и смотрю в бледное и такое родное лицо, стараясь не показать своего сочувствия - мистер Кинни обладает гадским характером и ненавидит, когда ему сочувствуют, ощущая себя униженным. - Нормально, - он посматривает на меня и закидывает руки за голову. – Лучше, чем вчера. Я недоверчиво хмыкаю и испытующе вглядываюсь в почти бескровное лицо Брайана, проверяя степень его искренности. Выглядит он плохо, но глаза ясные, не такие мутные, как обычно, когда ему больно. Я боюсь верить в улучшение на глаз, подкрепляя все прикосновениями. Осторожно дотрагиваюсь до щек и лба Брайана, чувствуя, что они нормальной температуры и не покрыты холодной испариной. - Здорово, - ляпаю я, потому что не знаю, как еще одним словом обозначить свое состояние радости. – Есть хочешь? - Ты знаешь, да, - с удивлением говорит Брайан, а я невольно улыбаюсь. – Оказывается, я голоден… даже не припомню, когда за последний месяц такое было… - Не было, - подтверждаю я, чувствуя привычный комок в горле. – И должно было появиться… чёрт, Брайан, я сейчас! Вскакиваю и подрываюсь бежать в кухню, но рука мистера Кинни останавливает меня, задерживая. - Погоди, Солнышко, посиди тут, а то ты ломанулся так, что у меня в глазах зарябило, - легкая насмешка в голосе не может замаскировать нежность, от чего в глазах становится горячо. Сжимаю его плечо и наклоняюсь к сухим, словно обветренным губам, легко целуя. Просто не могу не трогать его так долго, и я не имею в виду секс. Пока ему плохо, у меня и в мыслях не возникает желания сходить на сторону – я слишком переживаю за этого заносчивого засранца, чтобы думать просто о трахе. Тем более что лучше, чем Брайан, этого не делает никто в Питтсбурге уж точно. Да и не до этого мне, все мысли только о том, чтобы он выздоровел, чтобы эта проклятая химия, на которую я одновременно надеюсь и ненавижу, помогла. Да пусть он больше никогда мне не засадит, лишь бы был здоров! А с другой стороны, я не уверен, что для самого Брайана было бы лучше выздороветь и остаться импотентом, слишком большое значение он придает своему члену, хотя это - чертовски дурацкая глупость и я всегда так считал, хотя мистер-чертов-гордец- Кинни все четыре года нашего знакомства пытался убедить меня в обратном, с периодическим успехом. Но сейчас я ему и слова не дал бы сказать, если бы он попробовал что-то возразить по этому поводу. Лишь бы был живой и не пытался выгнать меня, остальное идет нахрен. Я со всем справлюсь, всегда буду рядом, и это не просто пафос двадцатилетнего юнца, которого прёт от внезапно появившегося в жизни чувства ответственности. Брайан – та часть моей жизни, которая стала для меня самой важной. И если эта часть вдруг исчезнет, я тоже… короче, я не знаю и не хочу знать, что будет со мной без Брайана. Мозг отказывается думать о таком. Никакие истерики, воздевания рук и проклятия не смогут передать того, что со мной будет, если Брайан умрет. Поэтому я как-то странно спокоен в той части своего сознания, которая отвечает за представление о будущем – без Брайана со мной рядом мыслей об этом будущем просто не существует. - Эй, Тейлор, о чем задумался? – я, встрепенувшись, выныриваю из своих невеселых раздумий и натыкаюсь на нахмурившегося мистера Кинни, который требовательно смотрит на меня, видимо, догадавшись, что я думаю о чем-то не слишком оптимистичном. – Ты, кажется, собирался меня кормить? И, судя по запаху, опять этот… бульон? - Куриный суп, - поправляю я его, невольно улыбаясь – я знаю, что моя стряпня ему нравится и просто счастлив как полный идиот, что он вообще хочет есть. – И самый полезный в мире цельнозерновой хлеб. Или, может, еще что-то хочешь? Говори, я всё сделаю… - Солнышко, я, конечно, умиляюсь и всё такое прочее, но нельзя ли умерить свои гены туповатой гетеросексуальной домохозяйки и просто заткнуться? – Брайан неожиданно тянет меня за руку, заставляя лечь рядом. Я знаю, что ни о каком сексе и речи быть не может, поэтому такая близость для меня – как дар божий, образно выражаясь. А еще – Брайану не больно, за что я готов сейчас отдать все свои картины – уже нарисованные и будущие - его лечащему онкологу. Вместе с моей вечной благодарностью и сотней минетов, если бы он не был натуралом. Я устраиваю свою голову на плече у Брайана и сплетаю его пальцы со своими, несмотря на то, что это, как говорит мистер Кинни, «как у гребанных лесбиянок». Но сейчас это просто помогает мне без слов выразить свое облегчение и вообще – радость, и то, что еще минута – и я от счастья запрыгаю, как Эмм при виде нового коктейля в меню «Вуди». Мы молчим, потому что не нужны слова… ну, что я ему скажу? «Выздоравливай скорее, хочу, чтобы ты меня трахнул!» - так он это и так знает. А сам Брайан – совершенно не любитель трепать языком, если можно использовать его в более практических целях. - Как ты думаешь, Солнышко, что будет дальше? - неожиданный вопрос заставляет меня удивленно взглянуть в лицо моего партнера. - Сейчас или вообще? – отвечаю я вопросом на вопрос, пытаясь скрыть свою растерянность. Мистер Кинни вообще не склонен такие вопросы задавать. - Давай для начала с «сейчас» разберемся, - недовольно хмыкает Кинни, но я вижу тревогу на его осунувшемся за время болезни лице. - Ну, сейчас я тебе суп принесу, а ты будешь ворчать и плеваться… - Если сил хватит, - перебивает меня Брайан, мрачнея. - А дальше? - Ты же сказал про «сейчас», вот и не торопи события, - пытаюсь отвлечь его, до конца не совсем понимая, что именно его тревожит. Впрочем, уже одна мысль о том, что ему только что удалили раковую опухоль и неизвестно, сработает ли химиотерапия, способна вогнать в депрессию даже самого ярого оптимиста. – А дальше – все будет хорошо. Офигенно. - Дурацкий у вас, у школьников, жаргон, - морщится Брайан, против воли улыбаясь. – Но я хотел спросить, что будет с нами… что ты думаешь делать дальше, Солнышко? Мы оба замираем, потому что я понимаю, что Брайан имеет в виду: мне надо учиться рисовать, желательно в Нью-Йорке. А он - болен и у него свой бизнес здесь, в Питтсбурге. И хотя эти два места всего лишь в нескольких часах езды друг от друга, но все-таки, это разлука. Которая сейчас, когда Брайан болен, воспринимается мною как нечто невозможное и чудовищно неправильное. - Пока ты не выздоровеешь, можешь даже не рассчитывать на то, что избавишься от меня, - стараюсь придать голосу самый высокий градус твердости, а у самого на душе кошки скребут. Я еще никогда не видел Брайана таким… неуверенным. И то, что он позволяет мне увидеть такое его состояние – еще одна степень его доверия, которую я не уверен, что заслуживаю. Но постараюсь заслужить. - Тейлор, у тебя поразительное умение, которому я завидую – не отвечать на прямо поставленные вопросы, - морщится мистер Кинни, перебирая мои волосы на затылке. – Я всего лишь спросил тебя, как ты видишь свое, личное будущее? - C тобой, - просто отвечаю я, не зная, как еще донести до этого невозможного человека, что без него рядом я не вижу будущего. Карьеру, славу, безбедное существование вижу, а жизнь – нет. – И не отвечай ничего, ладно? Больше – никак. Брайан криво усмехается, и я вижу, как в его глазах вспыхивает знакомый ехидный блеск. Ой, сейчас мистер Кинни меня морально уничтожит за высокопарную сентиментальщину, которую он на дух не переносит. Он открывает рот, чтобы что-то сказать и… вздыхая, молчит. А я, воспрянув духом от такой покладистости Брайана, целую его чуть более страстно, чем следует, когда человек болен и совершенно не настроен на секс. Но горячий язык Брайана, хозяйничающий в моем рту, радует меня тем, что мистер Кинни никогда не перестает быть собой, пусть даже его член сейчас временно находится в спящем режиме. В том, что это временно, я не сомневаюсь ни секунды. Брайан медленно проводит ладонями по моим бокам, запуская их под мой батник, а я чувствую знакомую дрожь, предшествующую полному отключению мозга, как это бывает всегда в такие моменты. Остаются лишь инстинкты и чувство непередаваемого восторга от того, что именно этот человек касается меня. - Не двигайся, пиздёныш, - бормочет Брайан, опускаясь ниже, и я чувствую, как его губы плотно обхватывают мой стояк. – Просто лежи и молчи. Минет от Брайана – это нечто совершенно потрясающее. Кайф, который мало кому в жизни удается узнать. Мягкий и одновременно напористый язык, скользящий по моему члену заставляет меня стонать как будто я – неумелый подросток, и неожиданно кончить прямо в рот Брайану, совершенно потеряв контроль над собой. Я смущенно смотрю на своего любовника, собираясь извиниться, и вдруг оторопело вижу довольный взгляд, как у объевшегося сметаной кота. Он еще и облизывается, от чего я чувствую, что краснею, причем явно не от стыда. В паху почти сразу же снова начинает образовываться клубок горячего возбуждения, вот что значит недельное воздержание. И мне до безумия жаль, что я пока не могу ответить Брайану тем же самым, сделав ему охуительный минет. И эта мысль больно бьет по мозгам, швыряя обратно на землю. Брайан болен, Брайану плохо, у него был рак, который может вернуться в любую минуту и забрать его у меня. Это реальность, от которой никуда не скрыться. Я с силой обнимаю Брайана, практически повисая у него на шее. Целую его в глаза, в губы… не могу остановиться. - Ничего, пиздёныш, я скоро тебя трахну, когда эти ебанные раны после операции заживут, и член прекратит выёбываться, - шепчет Кинни, отвечая на мои сопливые проявления чувств, что в очередной раз заставляет меня охреневать от изумления и радости. – Так трахну, что задница неделю болеть будет, дай только срок. - Само собой, трахнешь, - отвечаю, позорно шмыгая носом. – Я подожду, уж будь уверен. Я еще раз целую чуть повеселевшего Брайана и все-таки иду в кухню за супом, который уже остыл, наверное. Сейчас я буду его кормить, потом… будет видно. Может, мы засядем за работу, или пойдем гулять, или в гости. Или просто будем валяться на кровати, пялясь в потолок и болтая о какой-нибудь успокаивающей ерунде. А потом Брайан может быть заснет, а я буду тихо сидеть или лежать рядом. Не знаю. Знаю только то, что мы будем делать всю эту такую важную чушь вдвоем. И у рака не будет ни единого, даже самого малейшего шанса. А у нас будет. Не может не быть.