Миледи

Астрид Хофферсон не краснеет. Конечно, ее лицо вспыхивало от гнева или напряжения; когда девушка чувствовала себя беспомощной с порозовевшими от разочарования щеками (то была дешевая распродажа, и она одна должна была стоять на контроле). Но она не краснела! Не от стыда, смущения и, безусловно, не от глупой, легкомысленной, девической радости. Это было шоком для нее — чувствовать, как вспыхивает лицо, когда он разговаривает с ней (конечно, это было в его стиле). Больше никто не относился к ней так, как относился он. Она удивлялась самой себе — обманывать собственное тело, предавая личные принципы. Это ужасно бесит. Возможно, поэтому она и краснела. По крайней мере, это не происходило каждый раз, когда он разговаривал с ней — боже, как же неловко терять контроль, скажи он ее имя? К счастью, моменты были редкими и то, только тогда, когда никто, вероятно, не слышал. Ее родители не были щедры на прозвища: не было никаких реальных способов сократить «Астрид», по крайней мере, таких, с чем бы она согласилась. В основном они называют ее по имени или "дочерью". Уменьшительно-ласкательные имена были не лучше; они все казались ей вещами, которыми она совершенно точно не являлась: возлюбленная, милая, дорогая, детка. Она была воином, не ребенком, которого носят на руках, или безвольной девушкой, приятной и очаровательной. Сморкала научился не называть ее одним из них, и на некоторое время она думала, что все извлекли уроки из этого болезненного примера. Кроме него, конечно. Первый раз был худшим. Она пошла в мастерскую Плеваки, чтобы заточить свой топор и удивилась необычайной тишине, ведь Задирака говорил, что работает здесь — нет, не его она, в общем-то, и искала. — Плевака? — позвала она, а затем прошла дальше. — Иккинг? С теплой улыбкой на губах он вышел из укромного уголка за спиной. — Чем я могу помочь вам, миледи? — спросил он, и она определенно не покраснела. Она призналась, что глаза ее распахнулись, и пальцы бессознательно сжались на ручке ее топора; это движение, пусть и небольшое, не сбежало от его внимания. К его чести, он даже не извинился, как однажды сделал; его улыбка немного дрогнула, но он не увернулся от кулака, которого он, конечно, ожидал. Будучи в шоке, все, что она смогла сделать, — это всучить ему свой топор и пробормотать что-то о заточке, и он, взяв его, широко улыбнулся и слишком близко подошел к ее личному пространству, добравшись до точильного камня. После того, как он закончил, она бросилась прочь не в состоянии пробормотать «спасибо», не выдержав серьезной травмы ее вдруг неуклюжего и предательского тела. Думая об этом позже, когда игнорировать трепет в животе от его слов и тона его голоса стало легче, она знала, что не должна была так реагировать. Он постоянно называл Беззубика "приятелем" или "дружище" и она предполагала, что ласки были адресованы только лучшему другу. Если он называл ее так, то это означало, что она что-то значила для него. И его выбор пал на — Миледи! Так много всего в этом слове должно было обидеть ее. Она должна была возразить, что она не леди и, конечно, — не его. Но вместо того, чтобы разозлиться, она затрепетала от волнения. Она не просто леди, она — его. Для нее, покраснеть тогда — было простительно, поскольку никто больше этого не видел. Со временем она привыкла к его «миледи», пока ее лицо больше не вспыхивало от сказанного им. Радость от его слов не проходила. Это было напоминание того, что он знал ее лучше всех и что он по-прежнему любил и восхищался ею, настолько, чтобы рисковать собой, признавшись в своих чувствах одним только словом. И вот однажды, когда он взял ее за руки и попросил стать его леди в самом истинном и постоянном смысле, она не покраснела. Она просто сказала «Да».