Мой дом - моя тюрьма

Всеобщий неуют душит Габена. От поднявшейся, видимо, температуры пульсируют щеки и губы, а лоб будто сжат сухими деревянными обручами, которые врастают в затылок. В комнате слишком сыро, вокруг слишком сыро, кожей Жан чувствует прикосновение влажной обивки дивана, и его просто передергивает от этого прикосновения. Тело как-то само по себе дергается в судороге, а в горле словно застрял комок наждачки, смоченной в серной кислоте. Психосоматика и мерзкая погода, будь они прокляты. Жан чувствует, как его телом завладевает болезнь и в своей собственной квартире чувствует себя измученным пленником. В соседней комнате храпит пьяный отец. Жан знает, насколько тот беспомощен и жалок в такие моменты и ни в чем его не винит, скорчившись на диване и дрожа крупной дрожью. Просто Мастеру кажется, что отец мог бы хоть иногда отрывать мутный взгляд от созерцания пола, чтоб посмотреть на подросшего сына, но даже не надеется на это. Отец ничего не видит и не слышит, увлеченный своими проблемами, и этот одинокий, усталый и беспомощный мужчина олицетворяет для Жана призрак его собственного будущего – без цели, без осознанности во взгляде, и это угнетает еще сильнее, поэтому он старается не пересекаться с этой тенью, чем-то напоминающей его прежнего отца. Они, конечно, могли бы попробовать вместе справиться со своим одиночеством, Жан думает, что они бы попытались, если бы хоть раз пошли хоть в чем-то в одном и том же направлении, но каждый из них, кажется, просто боится. Поэтому отец и срывается, то и дело повторяя сыну: «Никчемный, ты никчемный», в то же время ругая самого себя, а Габен часами валяется в своей комнате на диване, не шевелясь и даже не думая, прислушиваясь к стуку стакана о стол и к тиканью часов. Мастера тошнит от всего этого, от того, что квартира стала тюрьмой, от того, что ему тяжелее всего там, где он мог бы укрыться от внешнего мира, который так его утомляет. Впрочем, тяжело ему везде: и в школе, которую он даже не прогуливает, потому что прятаться где-то нет желания и сил – физических и моральных, и на улице, где так много людей, разных людей, почему-то счастливых людей. А когда он, уставший и апатичный, приходит домой и видит силуэт своего снова выпивающего отца, то остатки сил покидают его, делая тело тяжелым и Габен без сил падает на диван, не в состоянии даже пошевельнуть рукой, а потом, отдышавшись, идет к полке, чтоб взять наугад любую книгу и открыть совершенно случайную страницу, и читать, читать, читать, только чтоб отрешиться, забыться, исчезнуть из этого мира, читает запоем, теряя связь с реальностью в то время как его отец добивается этого же очередной дозой алкоголя. Очевидно, отец является таким же заключенным их квартиры, как и сам Габен, только вот, объединенные общим ощущением тоски, они лишь отдаляются друг от друга, безмолвно кивая друг другу, случайно столкнувшись на кухне. Иногда отец делает вид, что волнуется, но Жан явно чувствует в его расспросах фальшь – не злую, не притворную, а вынужденную. Просто Мастер прекрасно знает, что все чувства отца притуплены так же, как и его собственные. В квартире царит наполненная звуками и словами глухота. А сейчас нет сил даже подойти к книгам, чтоб, читая, не чувствовать боли в затылке и забыть о мерзкой сырости. Голова не то чтобы кружится, но, попытавшись встать, Жан тотчас же падает обратно, беспомощно взмахнув руками. Глухо приложившись затылком о спинку дивана, парень только тихо скулит – на иное выражение чувства обиды и боли нет никаких сил. Габен закрывает глаза, чувствуя, как сознание медленно и периодично уползает в туман бреда, временами мучительный, а временами освобождающий и освежающий на доли секунды. А еще в эти промежутки бессознательности Габен видит невероятно реалистичные картины, от самых мерзких, выбравшихся из глубин его подсознания, до легких и безмятежных. Он видит персиковое небо и цветущие яблони и тянется к ним, стараясь вдохнуть прокуренными легкими как можно больше воздуха, но яблони перетекают в отвратительные тела, слившиеся в непотребных позах. Он отшатывается от этого мерзкого зрелища и попадает в объятия прекрасных девушек, которые своими тонкими руками разминают его уставшие плечи, но, как только Жан расслабляется, то обнаруживает себя в пустыне, и идет, идет в поисках воды, находит ее, выпивает, но через пару секунд снова ощущает ту же бесконечную жажду. Приходит в себя Мастер от ледяной воды, которую отец льет ему на лицо. Глаза у мужчины при этом сумасшедшие, отчаянные, губы шепчут молитвы, он просит у Бога и у сына прощения. Жан, еще не совсем придя в себя, блаженно улыбается, и остаток бреда внушает ему, что теперь их отношения с отцом наладятся, что теперь все будет хорошо, но, спустя секунды, парень вспоминает, что все это уже было, в прошлом году, когда он заболел чертовым гриппом. Габен едва сдерживает злость, пусть и притупленную, но сильную, глухую злость и, лежа на мокром полу, куда сполз в припадке бреда, думает о том, как бы ему хотелось прямо сейчас высказать отцу все, все, все, насладиться гримасой искренней обиды и эгоистичной боли, а потом послать все это, и, не слушая, что скажет отец, взять из холодильника немного продуктов, разбить копилку и уйти. Не важно куда, просто идти, идти, шагать, пока совсем не останется возможности передвигать ноги. Хотя нет, Жан знает, куда бы он хотел прийти: в то место, которое породил в бреду его воспаленный мозг, в цветущий белый сад, прикрытый персиковым предзакатным небом, на бесконечную зеленую траву и нагретую солнцем землю. Жан бы лег под одну из яблонь и смотрел бы, как опадают над ним белые-белые лепестки. Наверно, тогда, отогрев на солнце свое тело, он смог бы излечить от тюремной сырости и гнили душу. Жан думает об этом, лежа на ледяном полу собственной комнаты, ставшей для него тюремной камерой. Он знает, что никуда не уйдет отсюда, потому что ему некуда идти - везде его ждет все та же тяжесть, что и здесь, тот же холод и ощущение тоски. Да и слишком многое примиряет его с этим "заточением", ведь вырос же здесь, жил столько лет... Только в глубине души Жан прекрасно понимает, что хотел бы, чтоб эта квартира, эти стены, этот насквозь отсыревший диван заполыхали бы огнем. Мастеру кажется, что тогда можно было бы идти куда угодно, у него было бы оправдание, чтоб не оставаться возле пожарища. Но сначала он бы подождал, пока догорит всё, абсолютно все. Он бы стоял в толпе прохожих рядом с пьяным отцом, сжимая в руках какую-нибудь книгу, первую, какая попалась бы на глаза, и старался бы запомнить каждый всплеск огня, каждый выдох дыма, чтоб потом не раз проигрывать эти моменты в памяти, с каким-то злым удовлетворением. Тогда он стал бы свободнее, ни о чем больше не жалея, ничего больше не ценя, ничего больше не имея – ему и не нужно. Жан думает обо всем этом, царапая короткими ногтями плитку пола и едва сдерживая слезы, и только потом понимает, что до него все пытается докричаться встревоженный отец. Парень приподнимается на локтях, и говорит что-то, чего и сам не слышит, а потом перебирается на диван, поддерживаемый отцом. Он засыпает, чувствуя себя пленником, морщась от запаха затхлости. И перед тем, как окончательно уснуть, он думает, что если бы эта его тюрьма сгорела, то он бы построил на её руинах тот самый мир – с персиковым потолком и цветущими яблонями на стенах.