Музыка. Лавина в замедленной съемке.

Молодым ветрам известно немногое, и знание для них - далеко не самая приоритетная цель существования. И их можно понять: зачем тратить усилия на добычу знаний о мире, когда в нем ты диктуешь правила сам? Процесс познания требует усидчивости, а ветрам она неизвестна - зачем останавливаться где-то надолго, зачем оседать, когда можно подорваться и попасть куда угодно, куда только ни запросит душа. В конце концов, познание требует вдумчивости и серьезности, о коих эти резвые юноши и понятия никакого не имеют, да и нужны ли такие глупости существам, которым дарована вечность, - они и ею не пользуются, поскольку некому с них взыскать за былые промахи, - на исправление былых ошибок? ... тем не менее, все взрослые ветра рассудительны, спокойны и даже хладнокровны (как бы это ни звучало касательно их), вне зависимости от теплоты перегоняемого ими по земле воздуха. Трое в неприметной, старой и потрепанной одежде необъяснимо ярко выделяются на фоне такой же блеклой от холода и солнца уставшей луговой травы. Эта земля так давно не видела человека, что должна была взбунтоваться против такого внезапного посягательства на свою неприкосновенность, однако не делает этого - знает, что этим людям не дано ее ничем осквернить; знает, что они отныне - такая же неотделимая ее часть, как сладковатый с горчинкой запах скромных луговых цветов. И ей совершенно все равно, как попали сюда эти бедные старики, она обеспечит им покой. Это место им уже не покинуть, не в этом настроении, не в этом состоянии, не в этой... жизни? Плечом к плечу. Одиночество к одиночеству. Глаза к небу. Трава вокруг - что нетронутая целина - замерла от ожидания, как и все живое вокруг. Гулкую, запрелую и тяжелую от неподвижности тишину изредка потрясают изумленные вздохи невидимых гостей. Когда они здесь очутились? Им самим невдомек. Может, пару мгновений назад, а может - пару вечностей. Как бы то ни было, вместе они знают об этом месте все. Трава и цветы только чужакам представляются в скупом на краски наряде, только перед ними не желает хотя бы приподнять плотную вуаль тишины якобы безмолвный лес, а вся поляна грозит превратиться в пыльную дымку и исчезнуть, прихватив с собой случайных наблюдателей, в лучах негостеприимно занавесившегося тяжелыми от неподвижности облаками солнца. Троим на поляне доступна самая суть окружающих вещей, но знанием поделиться они не могут даже друг с другом, наверное, поэтому воздух вокруг них чуть заметно дрожит от невысказанного... восхищения. Один щурится, почти ослепленный блеском лучей холодного солнца, строго и колюче взирающего на него. Он до сих пор поражен богатством красок угрюмого неба, склонившегося в любопытстве опасно близко к нему и его товарищам. Травы сверкают для него в последний раз, наряженные в росу, и, прощаясь с былым блеском, постепенно поддаются осеннему увяданию, клонясь к земле. Он ловит себя на мысли, что прощается с каждой пылинкой, что своим беспорядочным танцем скрашивала ему минуты (часы, годы?) ожидания. Светило, только что принесшее рассвет, уже готово закатиться раз и навсегда. Бессмертные ветра среди бессмертных елей - он знает, что за их чертой всему вскоре предстоит исчезнуть. Старик улыбается. Второй чувствует закат жизни, улавливая все больше горечи в запахе луга и знает, что это место не выдержит таких стремительных изменений. Прежнему благоуханию, под закат жизни внезапно успокоившему его, он уже сказал прощай. "Все, наконец, разрешится, - подумал он, уловив все усиливающийся запах хвои, - на нас пришли смотреть" Улыбается и он. Третий, наконец, обрел спокойствие - кончилось истязавшее его мучение тишиной. Трава громко зашептала шелестящими переливами слова утешения, ласково зашивая беспокойно зудящие раны, нанесенные одиночеством. - Прощай... - совсем не чудилось ему. Улыбка на его лице делается шире и счастливей, чем у остальных. Когда солнце начинает заходить, лениво затапливая все вокруг мягким бежевым цветом и из жалости все же подарив старикам немного своего тепла, они слепо нашаривают ладони друг друга и крепко сжимают их - как бы они не радовались наконец пришедшему концу, страх перед неизвестным все равно их тяготил. Тени удлиняются, причудливо переплетаясь, будто пытаясь утянуть за собой в небытие предметы, которые их отбрасывают. Полумрак делает внезапно помолодевшие лица еще более между собой похожими. Уже не видно засохшей травы, ели в темноте превратились в единый монолитный неподвижный фрагмент ночных расплывчатых форм, как и тела странников, застывших в неподвижности посреди увядшей жизни, готовых войти в новую жизнь. Видны лишь полные решимости силуэты, - они закрывают глаза, - исчезают и они.

Вместе с юностью ветров.