Love in the Ice

Снежная буря в середине весны была столь же неожиданна, сколь раскат грома в ясном голубом летнем небе. Снег застилал землю холодным белоснежным ковром, скрывая, стирая все следы, словно желая сбить заблудших путников с дороги и дать им вечный приют под своим так искусно сотканным белым саваном. Ветер закручивал снежинки, рисовал ими замысловатые узоры, мастерски, как художник рисует пейзаж на рисовой бумаге. Снежная буря красива настолько же, насколько опасна. Ведь она может так легко запутать, сокрыть верный путь, уводя в никуда. Возможно, сейчас именно таковы были её планы. Она поднялась так же внезапно, как несколько недель назад началась война. И теперь как будто издевалась над теми, кто должен был дать в этой войне отпор. Прознав о том, что корабли, вышедшие из Японии, приближаются к берегам пусанской бухты, король не мог медлить с решением, приказывая четырём отрядам своих воинов отправиться к стенам Тадэ*, чтобы защитить город и отбить атаку японских солдат. Воинам, уверенным в стойкости Пусана и его крепостей, этот приказ казался абсурдным, но оспорить мнение короля означало подписать себе смертный приговор. Поэтому на рассвете следующего дня четыре отряда солдат со своим военачальником отправились из Ханяна* в Пусан, верхом на лошадях и пешком, вооруженные луками и ссансудо*, заставляя себя не думать о том, что против аркебуз и пушек, что есть на вооружении у армии противника, вряд ли от них будет большой толк. Молодой военачальник, возглавивший поход, вопреки царившей среди солдат атмосфере, верил в возможность корейских воинов одержать победу над захватчиками и доказать им, что на свою родную землю они не пустят чужеземцев. И бывалые солдаты прощали ему эту наивную веру, прошедшие через многие испытания, побеждавшие во многих битвах. Они прощали ему уверенность в собственных силах, ведь Чон Юнхо был ещё так не искушён в том, что можно называть «настоящей войной». На тренировках он был лучшим среди воинов, и в тех редких походах, в которых принимал участие, доказал, что ему можно доверить вести людей за собой. Сам Король верил ему. И сейчас он шёл в неизвестность, даже не представляя, что ждёт его впереди. Но надежда билась в его груди, словно пойманная птица, посылая по телу приятное тепло. Юнхо не нужно было, чтобы в него верили все те, кто идёт за ним. Ему нужна была вера одного человека, чтобы идти дальше, независимо от того, что ждало его впереди. Его товарищ, его друг, его опора и поддержка, часть его самого, — можно было придумать множество ничего не значащих фраз, и всё равно ни одна из них не смогла бы объяснить в полной мере, кем для Юнхо был юноша, ехавший рядом с ним на белом жеребце. С Чанмином он был связан, казалось, с самого рождения, несмотря на то, что узнали друг друга они лишь когда начали свои первые тренировки для того, чтобы попасть на службу. А возможно, были они связаны одной нитью судьбы ещё задолго до своего рождения, когда их матери только думали о том, что хотели бы явить на свет новую жизнь. Узы, связавшие их в тот самый момент, когда они впервые встретились взглядами, гораздо прочнее уз дружбы и уз крови. Нечто невидимое и неосязаемое, что из двух душ создаёт одну. Почти каждый из тех, с кем они готовились вступить в армию, знал о том, что этих двоих связывает нечто особенное, но видели в этом крепкую, как сталь, дружбу, которой даже завидовали, ведь далеко не у всех есть рядом человек, которому достаточно посмотреть на тебя, чтобы исчезло подавленное настроение, а на душе стало спокойно и тепло. Конечно, если бы они знали, что происходит между Чон Юнхо и Шим Чанмином, когда на них не обращены чужие взоры, они относились бы совершенно иначе. Никому и никогда не доводилось видеть, как они переплетали пальцы, сидя вечером у огня, отдыхая после тяжелой тренировки, как украдкой дарили друг другу лёгкие касанья губ, скрывшись под многовековым дубом, что рос недалеко от реки. И ни одна живая душа не имела даже представления о том, что они делили ложе. Они оба понимали ясно, кем будут в глазах других людей, если правда раскроется — грешниками, богохульниками, проклятыми, — это держало их от того, чтобы не закричать во весь голос о том, что они чувствуют на самом деле. Впрочем, Юнхо было достаточно лишь мимолетно взглянуть на Чанмина, чтобы его сердце исполнилось верой и согревающим теплом, которое он чувствовал даже сейчас, двигаясь вместе с остальными воинами навстречу разгулявшейся буре, бросавшей в лицо хлопья снега, и воющей морозным северным ветром, пробиравшим до самых костей. Солдатам казалось, что они совершенно сбились с нужного пути, не видя ничего дальше чем на метр от себя, они шли практически вслепую, лёгкие болезненно обжигал холодный воздух. Лошади выбивались из сил, замедляя ход с каждой пройденной милей, те, что везли всадников и нагруженные провиантом. Прошло чуть меньше суток с того момента, как отряды покинули Ханян, а стойкость их тел и сила духа были почти на исходе. Больше всего на свете воинам хотелось сейчас разбить лагерь и развести небольшие костры прямо внутри палаток, чтобы ветер не затушил их, и они могли согреть замерзшие руки. Но Юнхо был непреклонен, как скала, шаг за шагом ведя солдат за собой, даже не думая о том, чтобы сделать привал. Он считал своим святым долгом как можно быстрее довести своих людей до места назначения и встать на защиту родной страны. Солдаты его энтузиазма не разделяли, спешиваясь с лошадей и шагая всё медленнее и медленнее. Чон Юнхо не собирался, казалось, сжалиться над уставшими идти через пургу, продрогшими до костей воинами. До тех пор пока путь ему не преградил всадник на вороном жеребце. — Юнхо-ши, нам необходимо остановиться! — воскликнул он, неотрывно глядя на военачальника, который отрицательно покачал головой. — Нельзя терять ни минуты! Мы не знаем, сколько времени потребуется врагу, чтобы достичь наших берегов, и чем скорее окажемся у стен Тадэ, тем лучше. — Неужели Вы не видите, что творится с природой? Люди и кони должны сохранить силы для грядущей битвы! Если мы продолжим путь сейчас, они не дойдут до Пусана вовсе, и японским солдатам не придется даже убивать их, лишь убедиться, что их сердца не бьются! — воин прекрасно видел по взору Юнхо, что он не собирается отдавать приказ об остановке, даже несмотря на то, что понимал, что это было бы самым правильным. Чон Юнхо всегда был непоколебим в своих решениях и слишком упрям по своей сути. И если бы это не грозило жизням солдат, мужчина отступился бы. Однако сейчас ему пришлось обратиться к единственному человеку, который мог повлиять на Юнхо и не дать ему погубить войско. — Чанмин-ши, может быть, хотя бы Вы сможете объяснить военачальнику, что он ведёт всех нас на смерть в этих бесконечных снегах? — не став дожидаться ответа, всадник пришпорил своего жеребца и, проехав мимо Юнхо, скрылся за плотной снежной завесой. Чанмину не нужно было в эти мгновенья даже говорить что-то, старший мужчина как будто слышал его мысли и ощущал его эмоции. Он знал, что любимый согласен с тем, что сказал воин, как был согласен сам. Но всё ещё не был уверен в том, что принятое решение будет верным. Пока ему на плечо не легла рука юноши, а до слуха не донёсся мягкий голос. — Ничего страшного не случится, если мы сделаем привал до утра. Возможно, за ночь буря уляжется, и мы сможем добраться до города намного быстрее. Тобою движет чувство долга перед страной, но сейчас на твоих плечах ответственность и за своих солдат. Не думаю, что Его Величество будет рад, узнав, что его воины погибли не от оружия противника, а найдя смерть в снежной буре, — Юнхо был бы и рад возразить, сказать, что чутьё подсказывает ему, что нельзя останавливаться здесь и сейчас, но тёплый взгляд ореховых глаз тотчас отогнал все подозрения и предчувствие беды, успокаивая и заставляя губы против воли изогнуться в лёгкой улыбке. Солдатам потребовалось почти два часа, чтобы разбить лагерь и развести костры. Однако вопреки ожиданиям и опасениям, природа словно смилостивилась над ними, успокаивая свой бурный нрав. Ветер почти стих, и теперь только крупные хлопья снега падали с чернильно-чёрного неба, мягко опускаясь на землю, сливаясь в единый сплошной белоснежный ковер. Даже воздух стал немного теплее, переставая обжигать лёгкие и давая возможность дышать полной грудью. Впрочем, у солдат не было времени наслаждаться успокоившейся после стихии природой, они должны были как можно скорее согреться, поесть и лечь спать, чтобы как можно раньше продолжить путь. Вокруг на несколько километров не было никаких поселений, только бесконечная степь, которой словно не было края, она доходила до самой линии горизонта и простиралась дальше, бесконечная и безжизненная. Юнхо невидящим взглядом глядел на обложенный камнями костерок, разведенный внутри палатки, держа руки Чанмина в своих руках над огнём, так, чтобы согреть, но не обжечься. Он всё ещё думал о том, что разбить лагерь здесь и сейчас, на полпути к городу, который вот-вот подвергнется осаде, было неверным решением, на душе было неспокойно, а сердце билось чаще. Младший юноша видел смятение в его глазах, но не смел нарушать тишину, лишь сжимая пальцами ладони Юнхо и смотря на него с нежностью. Военачальник знал, что Чанмин всегда будет на его стороне, независимо от правильности принимаемых решений. Но точно так же он знал, что Чанмин всегда сможет направить его на верный путь, если он не сможет этого сам. И, глядя в блестящие, от костра ли, или от того света, что озарял его изнутри, любимые глаза, Юнхо ощущал, как напряжение постепенно его отпускает. Но воцарившуюся, почти волшебную, тишину нарушили крики воинов снаружи. Что они кричали, было не расслышать, но голоса были крайне возбуждёнными. Заподозрив худшее, Юнхо напрягся и резко поднялся на ноги. Схватив свой ссансудо, он жестом остановил встающего Чанмина и шёпотом попросил его оставаться в палатке, в то время как сам он вышел, дабы проверить, что случилось в лагере и вызвало такой переполох. Его худшие опасения не оправдались, за что Юнхо мысленно сказал спасибо Всевышнему. Да только причина, по которой всполошились солдаты, была совершенно неожиданной. Из цепкой мужской хватки пыталась высвободиться, словно пойманная в силки, девушка. Длинные черные волосы развевались на ветру, который словно старался прикрыть густыми прядями её лицо, не дать воинам, обезумевшим, как тигры, загоняющие антилопу, как следует её рассмотреть. Они смеялись, толкая её в спину друг на друга, словно игрались с ней, но не давали сбежать. Тренируясь денно и нощно, вдали от своих семей и домов, они давно не чувствовали так близко тепло женского тела. Несколько минут Юнхо стоял, не шевелясь. Будто что-то, какая-то невидимая неведанная сила удерживала его на месте, заставляя просто наблюдать. Лицезреть идеально красивое лицо, испуганные, как у молодой лани, глаза, чётко очерченные, словно художником, алые губы, слышать мягкий голос, зовущий на помощь. Прекрасная, как рассвет, подумалось Юнхо. Девушка вдруг упала на землю, вызвав дружный смех солдат, окруживших её, а военачальник как будто оттаял в этот момент, наблюдая, как один из его воинов склонился над ней, держа в руке нож в попытке разрезать широкий пояс нежно-голубой юкаты. Выхватив из ножен меч, Юнхо в мгновенье ока оказался рядом, приставляя острое лезвие к горлу другого мужчины. Смех вокруг затих сию же секунду, а напряжение, возникшее вокруг, казалось, можно было потрогать. — Встать, солдат, — приказал Юнхо, не убирая меча от горла воина, который был вынужден подчиниться. Он с трудом сдерживал злость и недовольство, проскальзывавшее все же в его взгляде на командира. — Кто научил Вас так обращаться с женщинами? — как и ожидалось, ответа не последовало. Однако за спиной юноши раздался другой голос. — Мы идем на войну, капитан, и возможно, не вернемся с нее, так почему мы не имеем права напоследок немного развлечься? — ничего не ответив на эти слова, Юнхо опустил ссансудо, отталкивая солдата от испуганной девушки, так и не решившейся подняться на ноги. — Никто из вас к ней не притронется. Вы защитники своей страны и своего народа, а не варвары-завоеватели, которые считают, что им позволено всё, — договорив, он протянул девушке руку, и та без раздумий схватилась за нее, вставая с холодной земли. Юнхо ещё раз обвел солдат суровым взглядом и, взяв девушку крепко за руку, повёл её в сторону своей палатки. Он понимал, что подумают и скажут воины у него за спиной, но ему было всё равно. Он никогда и никому не позволял и не позволит причинять вред тем, кто не может за себя постоять. Лицо Чанмина удивлённо вытянулось, когда он увидел нежданную гостью, зашедшую в их палатку следом за Юнхо. Девушка же, едва заметив ещё одного мужчину, вздрогнула и хотела, было, убежать, но военачальник, словно почувствовав это, схватил её за руку, не давая сдвинуться с места. — Нас ты можешь не бояться, — мягко сказал он, пропуская её вперед, к огню, — поверь, здесь тебе будет безопаснее, чем на улице. Солдатами правят страх и злость, впереди ждёт битва, и ты сама видела, на что они способны. — Почему я должна верить вам? Разве вы не такие же солдаты? — нерешительно спросила девушка, переводя взор с одного юноши на другого. Но, вспомнив будто лишь сейчас, что несколько минут назад один из них спас ей жизнь, она виновато опустила глаза. — Простите мне мою грубость. — Всё в порядке, — по-доброму улыбнулся Юнхо. — Тебе стоит поспать немного, места хватит. Ночью никуда идти нельзя, тьма непроглядная, да и буря может вновь разгуляться. А утром, когда рассветет, я выведу тебя на безопасную тропу, чтобы ты смогла уйти. — Спасибо, — девушка низко склонила голову, выражая свою благодарность. — Как тебя зовут? — Соён, — ответила она, не спрашивая ни имени своего спасителя, ни его друга, смотрящего на неё во все глаза. — Красивое имя, Соён, — произнёс Юнхо, указывая на место в другой части палатки, — можешь лечь там. И постарайся уснуть, силы тебе ещё понадобятся. За всеми событиями этого вечера ни одному из солдат, ни Юнхо, ни Чанмину не пришёл в голову самый логичный вопрос, который только мог возникнуть: как столь прекрасная девушка оказалась здесь? Но они были слишком погружены в собственные эмоции, чтобы думать о чём-то подобном сейчас. Сон девушки был слишком чутким, а сама она была слишком напугана пережитым ранее, и она не могла не услышать даже самого тихого шёпота, что раздался бы внутри этой палатки, которую ей невольно пришлось делить с двумя воинами. Когда же до её слуха донёсся куда более громкий, чем шёпот, звук, слишком похожий на стон, она не смогла сопротивляться собственному желанию узнать, не почудилось ли это ей, и открыла глаза. Представшая девушке картина была не сравнима ни с чем иным из всего, что она видела за свою жизнь. Два молодых, сильных мужских тела, словно ставшие единым целым, сплетение рук и ног, губы одного, неустанно приникающие к губам другого, тонкие царапины на мускулистых плечах. Языки пламени оттеняли бронзовую кожу, неистово пляшущие, отражаясь в бисеринках пота на широкой спине, сверкающих, словно фианиты. Огонь отбрасывал на тёмно-бордовое полотно причудливые тени, но девушка, даже если бы захотела, не смогла бы отвести глаз от этих юношей, так отчаянно льнущих друг к другу, словно это их последняя ночь вместе в этом мире. Она не могла не вслушиваться в мелодичные стоны, растворявшиеся в тишине ночи, вырывавшиеся между поцелуями, перемежающимися с тихими «ещё…», произносимыми на грани слышимости. Не вглядываться в лица, отражающие чувство. То самое, для которого слово любовь слишком пусто и бесцветно. Чувство, для которого не было подходящего описания ни на одном из известных людям языков. Которое можно было только увидеть. Как видела она сейчас, не в силах не смотреть. Потому что-то, что видела она, было так правильно, так гармонично, и так… идеально. Её собственное сердце срывалось на бешеный ритм, и она боялась, что его стук будет слышен им двоим, поэтому ей оставалось лишь лежать неподвижно, закрыв всё же глаза, чтобы не нарушить то идеальное, что она лицезрела собственными глазами. Но закрыть холодными ладонями уши, чтобы не слышать едва различимые голоса, было для неё невозможно. Ей хотелось впитать эти эмоции в себя до конца. — Что с тобой? — тихо спросил Юнхо, убирая упавшую на лоб Чанмина темную прядь густых волос. — Ты улыбаешься, но твои глаза печальны. Что не так, Мин-а? — Мне страшно, Юно… — прошептал юноша, словно стыдясь своих слов. — Я боюсь, что мы не вернёмся с этой войны… Больше не сможем держать друг друга за руку. Я не смогу больше чувствовать тепло твоего тела… Не увижу больше твоих глаз. Что… — Не бойся, Мин-а, — ласково промолвил военачальник, целуя любимого в плечо и нежно обнимая его за талию, прижимая ещё сильнее к себе. — Я никому не позволю навредить тебе и причинить тебе боль. И за себя смогу постоять. Отпусти этот страх. Я обещаю, всё будет хорошо. — Не хочу этой войны… Видеть, как погибают те, с кем много лет прожили бок о бок, вместе тренировались, обучались… — А чего бы ты хотел? Чанмин на пару мгновений поджал губы, будто сомневаясь, стоит ли произносить это вслух. — Хотел бы оказаться далеко отсюда. Там, где зелёные луга простираются далеко за линию горизонта, а тансим* цветёт круглый год. Где дует прохладный ветер, мягко ласкающий кожу, а в озерах можно увидеть свое отражение, как в зеркале. Там, где я мог бы остаться с тобой навсегда, где мы не будем прокляты за нашу любовь. Там, где я никогда не смогу тебя потерять. Одинокая слеза, скатившаяся по виску, была поймана тёплыми губами Юнхо. Чанмин, тяжело вздохнув, придвинулся ещё ближе, хотя казалось, что ближе уже быть не может, и спрятал лицо в изгибе шеи любимого, согревая кожу своим дыханием. Старший юноша осторожно гладил его по спине и плечам, успокаивая, помогая уснуть. А когда Чанмин стал дышать ровно и тихо, прошептал почти неслышно ему на ухо, «Обещаю, я сделаю всё, чтобы твоё желание исполнилось». Юнхо проснулся с первыми лучами рассветного солнца, что точно шпионы проникали сквозь небольшое пространство между полами палатки, вынуждая нехотя открыть глаза и осмотреться вокруг. Чанмин всё ещё спал, положив голову на грудь военачальнику, обнимая его одной рукой за талию. Он был так беззащитен, так нежен сейчас, что Чон Юнхо с трудом верил в то, что вскоре этот юноша, облаченный в доспехи, будет биться с вражеской армией, отрубая головы острым, как бритва, мечом. Полюбовавшись немного на него, старший повернул голову в сторону той части их временного пристанища, где вчера засыпала спасённая им девушка. И изумленно приподнял брови, обнаружив место пустым. Их ночная гостья исчезла так же внезапно, как и появилась. Испарилась, словно капля росы в жаркий полдень, не оставив ни следа своего пребывания здесь. Будто её никогда тут и не было, а всё это лишь померещилось им. Но у Юнхо не было времени на то, чтобы раздумывать, куда могла деться девушка среди холодной весенней ночи. Нужно было двигаться дальше, ведь отряды и так потеряли достаточно времени, разбив лагерь на целую ночь. Чанмин был непривычно мрачен, облачаясь в свои доспехи и собирая длинные чёрные волосы в хвост, после пряча их под одеждой. Юнхо знал, что никакие слова не могут помочь здесь, и поэтому молча наблюдал, как готовится к битве самый дорогой для него человек, чувствуя, что сердце предательски ноет, будто пытается предупредить его о чём-то. Напоследок, перед тем как покинуть палатку, военачальник мягко поймал своего воина под локоть и, подойдя вплотную, поцеловал, чувственно и нежно, точно пытался вложить в это прикосновение губ всё то, что не произносил раньше вслух. Словно этот поцелуй — последний для них. Спустя ещё час лагерь исчез, как по волшебству, все палатки были собраны, костры затушены, а следы заметены. Настало время двигаться вперёд. Юнхо всей кожей ощущал напряженную атмосферу среди воинов, кто-то был зол на него из-за того, что произошло вчера, кто-то просто боялся идти навстречу войне, что вот-вот нагрянет, сжигая их родную землю в огне горнил, звеня крепкими доспехами и защищаясь прочными щитами. Но больше всех он чувствовал страх юноши, ехавшего рядом с ним. Изо всех сил стараясь сохранять самообладание, чтобы этот страх не передался ему самому. Ведь именно он должен будет повести отряды в бой, чтобы защитить свою страну, своих близких, свою любовь. И к этому Чон Юнхо был готов. Всё произошло слишком внезапно, слишком неожиданно, чтобы они успели предпринять хоть какие-то попытки избежать этого. Сначала налетела снежная буря, снова. Только теперь она была во много раз сильнее. Солдат буквально валило на землю, кони едва могли устоять на ногах, некоторые из них начинали брыкаться, сбрасывая седоков в свежий снег. Ветер поднимал метель, не давая видеть дальше, чем на вытянутую руку от себя, обжигая открытые участки кожи своими ледяными прикосновениями. А потом, словно из пустоты, на воинов обрушилась лавина. Лавина из стрел, летящих быстро и стремительно, словно соколы, узревшие свою добычу. И почти каждая из них достигала своей цели. Войско охватила неконтролируемая паника, отовсюду были слышны крики тех, кто был ещё невредим, и стоны тех, кто погибал в объятьях ледяного ветра, укрытые снежным саваном. Вслед за обрушившейся на солдат атаки лучников последовали выстрелы из аркебуз, смертоносные заряды, с лёгкостью пробивавшие тонкие доспехи корейских солдат, разрывающие плоть, принося невыносимую боль и мучительную смерть. Юнхо даже не понял, как и когда он потерял Чанмина из виду. Просто в какое-то мгновение на него обрушилось осознание того, что любимый не рядом. Что его могли ранить, или… О худшем он заставил себя не думать. Пытаться вести лошадь в непроглядной буре было бесполезно, и воину пришлось спешиться. Едва встав на ноги, он выхватил ссансудо из ножен, готовый в любое мгновение дать отпор тому, кто рискнёт на него напасть. Он лишь смутно видел размытые силуэты солдат, уже неясно, своих или чужих, схлестнувшихся друг с другом в смертельной схватке, перерезающих друг другу глотки. Снег попадал в глаза, мешая нормально видеть, но Юнхо был наплевать на это. Он шёл вперёд почти вслепую, крича во весь голос имя Чанмина, но ветер словно растворял все звуки в воздухе, и военачальник даже не слышал собственного голоса, зовущего любимого по имени. Единственным, что он видел чётко и ясно — тёмно-бордовую кровь на девственно-белом снегу, складывающуюся причудливыми узорами, и эту картину даже можно было бы назвать красивой, если бы не то, какова цена этой красоты. Сотни человеческих жизней, оборвавшихся здесь, на подступах к уже захваченному городу. Юнхо не помнил ни единого слова из данной им несколько дней назад Королю клятвы защищать свою родину, вести своих солдат в бой несмотря ни на что. Не помнил даже того, что клялся он в этом искренне. В эти мгновенья, когда десятки солдат, которыми он должен был командовать, погибали от рук японских захватчиков, он жаждал найти одного-единственного человека, на жизнь которого он готов был променять всех этих солдат, и всю свою страну тоже. Сердце стучало в горле, дышать нормально уже не получалось, ледяной воздух, смешанный с первобытным страхом, жёг лёгкие словно каленое железо, а губы дрожали. Отчаянье овладело им настолько, что атаки на него воинов он отбивал, словно машина, созданная для войны, отбивал жестоко, рассекая лезвием меча плоть, лишая врагов рук и отрубая головы, словно соломенным куклам. Он был готов разрубить на куски любого, кто мог помешать ему найти Чанмина. И молил Бога о помощи. Казалось, что прошла целая вечность, пока буря не начала становиться всё менее и менее яростной. Ветер слабел, снег больше не забивался в глаза. Можно было чётко рассмотреть окружающую местность. Юнхо пришлось зажмуриться на несколько секунд от резко ударившего по глазам яркого солнечного света. А когда он открыл их, то обнаружил, что стоит, окруженный десятками мёртвых тел, своих врагов и своих солдат, которых он должен был вести к победе. Ноги вдруг ослабели, но военачальник не позволил себе рухнуть на колени, всё ещё одержимый желанием найти любимого. Он шептал сам себе, переворачивая на спину один труп за другим, что Чанмин жив, что он справился, что он не мог погибнуть здесь и сейчас. Минуты тянулись бесконечно долго, и каждая следующая казалась длиннее предыдущей, время словно замедляло всё больше и больше свой ход, становилось слишком тягучим, таким, что создавалось ощущение, что достаточно вытянуть вперёд руку, чтобы поймать невидимую глазу материю в кулак. Всё медленнее и медленнее тикали бесконечно огромные часы мироздания, пока время не остановилось вовсе. В тот самый момент, когда Юнхо, уже выбившись из сил, вдруг заметил ещё одно тело, лежавшее вдали от всех остальных, рядом с белым жеребцом, убитым вражеской стрелой. У юноши мгновенно онемели руки, а горло словно сковало железными тисками, не давая дышать. Сердце билось отчаянно быстро, понимая всё быстрее, чем его обладатель. Юнхо что есть сил бросился к неподвижному телу, надеясь, веря в то, что это не он. Воин лежал на спине, возведя широко распахнутые, стеклянные, безжизненные глаза к серому небу, слегка приоткрытые губы были бледными и сухими, а точеные скулы, на которых всегда играл нежно-розовый румянец в особенно холодную погоду, были почти так же белы, как снег, неслышно опускающийся на поле боя. Юноша был так похож на куклу, выточенную из самого дорогого китайского фарфора, такую красивую и безупречную, и такую же безжизненную. Только глубокий, уродливый порез на шее, чуть выше края доспеха, заставлял против воли осознавать, что это действительно человек. Юнхо обессиленно рухнул на колени, мягко поднимая юношу, держа его одной рукой под голову, а другой — за плечо, и прижал его к своей груди, качая, как маленького ребенка, будто стараясь успокоить. Он не мог произнести ни слова, не мог ни кричать, ни даже заплакать, просто не мог найти на это сил. Лишь прижался лбом к холодному, как лёд, лбу юноши, словно надеясь, что так он сможет вернуть его к жизни. Военачальник закрыл глаза, ещё крепче прижимая к себе своего Чанмина, задыхаясь от осознания случившегося. Он не слышал тишины, воцарившейся вокруг, потому что его разум снова и снова прокручивал в голове обещание, данное любимому человеку, которое он не смог сдержать. «Прости, прости меня, Мин-а… Я не смог тебя уберечь…» — он хотел бы сказать это вслух, прокричать, так, чтобы его услышали за десятки миль от этого проклятого места, но язык отказывался слушаться, а вместо звуков из горла вылетали лишь вымученные хрипы. Он не услышал тихого хруста снега под чьими-то лёгкими шагами, и не почувствовал присутствия кого-то чужого рядом с собой, Юнхо не обращал внимания вообще ни на что вокруг, весь его мир сжался до размеров тела Чанмина, которое он нежно убаюкивал в своих руках, вновь и вновь обращаясь к Богу с мольбой вернуть его. Но не ощутить на себе чей-то пристальный взгляд он не мог. С трудом открыв глаза, всего за несколько минут ставшие почти такими же пустыми, как безжизненные глаза Чанмина, Юнхо увидел, как на снег прямо напротив него опускается девушка. Одетая в нежно-голубую юкату, перехваченную белоснежным поясом, с длинными, чёрными, как угли, волосами. Военачальник осознал, что его даже не удивила эта встреча, узнавая в незнакомке ту самую девушку, которую он спас вчера. Почти всё в ней осталось неизменным со вчерашнего вечера, кроме глаз. Глаза её были цвета льда, и были они такими же холодными как лёд. Казалось, она может превратить человека в ледяную статую одним лишь взором своих глаз. Но сердце военачальника не срывалось на бешеный ритм от ощущения близкой опасности, нет. Не было даже тени страха, хотя он уже понял, кто именно сидит сейчас прямо перед ним. Однако Чон Юнхо не боялся. Он готов был принять то, что должно произойти сейчас, как дар свыше. Как наказание за то, что не спас самого родного ему человека. Он даже не понял, что нарушил тишину первым и заговорил, будто слова сами по себе слетели с его уст. — Это ведь ты вызвала снежную бурю? Чтобы не дать нам ни единого шанса дойти до города? Девушка глубоко вздохнула, на долю секунды прикрывая глаза, после чего снова устремила взор на воина. — Таково моё предназначение. Лёгкий ветер превращать в ураган, снег закручивать в метели, — она медленно опустила взгляд с Юнхо на Чанмина, потом вновь посмотрела на старшего юношу. — Вы были обречены с самого начала, ты и все отряды, что ты вёл. С того самого мгновения, как началась буря. Я лишь делала то, что было мне предначертано судьбой. Твои солдаты должны были умереть здесь, все до единого. — Тогда почему, ответь мне, Снежная Дева, почему он мёртв, а я жив? Почему ты просто не убьёшь меня прямо сейчас, не говоря больше ни слова? — Ты должен был умереть вместе с ними. И не сегодня, а ещё вчера вечером. В разбитом вами лагере посреди степи, — девушка вдруг улыбнулась уголками губ, — но случилось нечто, не входившее в мои планы, — она посмотрела Юнхо в глаза, — ты спас мне жизнь. — Разве тебя можно убить? — это был не тот вопрос, который юноша хотел бы задать, но единственный, который он смог обрамить в слова сейчас. — Духи тоже смертны, несмотря на все убеждения людей. И, как и вам, нам знакомы людские чувства. — Ненависть? Гнев? Ярость? Те, что заставили тебя помочь перебить всех моих солдат? — И они тоже. Но, как никакое другое, мне известно чувство, которое заставило тебя пренебречь жизнями нескольких сотен своих воинов и броситься на поиски одного-единственного человека, которого ты держишь сейчас на руках, — Юнхо не мог поверить тому, что слышал. Разве могло существо, благодаря которому погибло столько людей, сейчас сидеть рядом с ним и рассуждать о любви? — Я видела вас ночью. Даже если бы захотела, не смогла бы не увидеть, не смотреть. То чувство, что вы делили между собой, было таким сильным, слишком сильным. Оно словно связало меня по рукам и ногам, не давая исполнить то, зачем я пришла. — Так почему же ты не исполнишь этого сейчас? Я не собираюсь сопротивляться. — Настолько сильно ты жаждешь умереть, что готов сам отдать мне свою душу? — Мне незачем больше жить, — бесцветным голосом сказал Юнхо, опуская взгляд на лицо любимого, — моя жизнь закончилась вместе с его. Если бы он смотрел сейчас на девушку, то увидел бы, как её алые губы изогнулись в грустной улыбке, а во взгляде смог прочитать бы тоску и отражение своей собственной боли. Ему было не дано знать, что она тоже любила, очень давно и так же безоглядно. Только тот, кто был ею любим, тот, ради кого она была готова отказаться навеки от своей сущности, разрушил всё, что их связывало несколькими словами, которые клялся никогда никому не сказать.* С того самого дня люди стали ей ненавистны, для неё все они стали одинаково лживы и лицемерны, неспособны на любовь. И год за годом, десятилетие за десятилетием люди лишь доказывали ей её правоту. До последних двух дней. Даже её скованное льдом сердце почувствовало ту боль, что испытывал человек, сидящий напротив. Ту искренность, что была в его словах, нельзя было подделать. Именно эта искренность стала причиной следующего поступка девушки. Она просто не смогла бы простить себя потом, если бы поступила иначе. — Хорошо, — негромко произнесла она, и Юнхо резко поднял на неё взгляд, — я выполню то, чего ты так отчаянно и беззаветно желаешь. Нужно лишь закрыть глаза. Военачальник не ждал ни мгновенья, выполняя просьбу девушки. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда холодная, как лёд, ладонь коснулась его щеки. Не закричал, когда почувствовал пронизывающую всё тело, мгновенно проходящую боль. И не испытал страха, ощущая, как проваливается в бездну, из которой нет возврата. Но он был счастлив. Потому что не дал Судьбе разрушить узы, связавшие его с Чанмином, уходя вслед за ним в пустоту. Юнхо распахнул глаза и сел, тут же закрывая их и чувствуя лёгкое головокружение от слишком резких движений. Он глубоко вдохнул. Воздух был пропитан ароматом свежей весенней травы и полевых цветов — этот запах ни с чем невозможно спутать. Запах весны. Когда голова перестала кружиться, юноша вновь открыл глаза, невольно щурясь от яркого солнечного света, но сразу же начиная озираться по сторонам. Его взору предстали необъятные зеленые поля, доходящие до самых холмов, на которых цвели тансимы всех цветов радуги. Лёгкие дуновения ветра шелестели листьями на деревьях, высоких и могучих, маленьких и хрупких, ещё совсем недавно выбившихся из-под земли. Сердце Юнхо стучало всё чаще, а разум не осознавал до конца, где же он находится. Ведь он прекрасно помнил битву, горы трупов в заснеженной степи, разговор со Снежной Девой… Вдруг, словно почувствовав, воин резко повернулся в противоположную сторону и тихо ахнул, увидев большое озеро в окружении зеленой травы, блики солнечного света переливались на поверхности воды, создавая ощущение волшебства. Но куда больше Юнхо привлекло не само озеро. А человек, который сидел на его берегу, обняв колени руками, и смотрел вдаль, словно ждал кого-то. Справившись с тотчас сбившимся дыханием, Юнхо сорвался с места и побежал к озеру. Он должен знать, ему нужно удостовериться, что всё это реально, что человек, сидящий на траве, не растворится в воздухе, когда он коснётся его плеча. Не добежав пары метров, он вдруг остановился в нерешительности. Ему стало страшно. Он боялся, что тот, кого он видел так близко, окажется лишь видением, плодом воображения, попыткой сбежать от реальности. Он не ждал, что юноша вдруг оторвёт взгляд от горизонта и повернётся к нему. — Мин-а… — только и смог вымолвить Юнхо, на ватных ногах идя навстречу Чанмину, который теперь поднялся на ноги и смотрел на любимого, не скрывая счастливой улыбки. Юнхо не помнил себя, вновь оказавшись в тёплых объятьях младшего, чувствуя его тепло, которое, как ему ещё несколько минут назад казалось, безвозвратно исчезло. Но это было не здесь. Всё, что произошло в той степи, было ненастоящим, вымышленным, нарисованным кистью талантливого художника. Как это могло быть реальным, когда вот он, самый дорогой на свете человек льнёт всем телом и шепчет, как сильно любит? Это и есть та самая, настоящая жизнь, та, что была предначертана им, связанным одной нитью судьбы с самого рождения. А может быть, ещё задолго до этого. «Это мой дар тебе. За то, что спас мне жизнь, не ведая, кто я и зачем пришла. Мой дар вам двоим. За то, что показали мне, что в вашем мире живо ещё то чувство, которое называют слишком пустым для него словом «любовь».