Пишу тебе

           Ангел мой незабвенный, пишу тебе в эту тяжкую минуту, хоть и знаю, что строкам моим никогда не дойти до тебя. Но живет вера в груди, что стоишь ты рядом, словно за плечом моим, и читаешь не чернила на бренной бумаге, но мою душу.            Прости! Прости за все. Знаю, во многом виноват я, многое не сделал, еще больше не сказал. Падаю в ноги твои и целую руки, коли позволяешь, вымаливая прощение за былое. Не оттолкни меня, позволь надеяться, что любовь наша все так же сильна и крепка.           Нынче часто думаю, нежность моя безграничная, что сталось бы, будь я чуть меньше тем, кем являюсь. Порой грезятся мне чудесные видения, где говорю отцу я твердое «нет» в тот день роковой, когда решилась моя судьба. Сколь другой, чудесной, лишенной боли и потерь, лжи, интриг и грязных сплетен обернулась бы жизнь. Ты же можешь представить это, бесценный мой?           Я знаю, ты сейчас грустно улыбнешься и покачаешь головой. Правильно.           Нет, не в моих силах решать было, соглашаться или отказываться от предложения сестры твоей. То горькое, обреченное, лишенное малейшей возможности доброго исхода «да» было прописано небесным пером в моей судьбе еще в тот миг, когда матушка, отмучавшись без двух часов сутки, произвела меня на свет. Ты был частью двора, ты был близок к сестре, ты жил во дворце и посещал приемы, звался принцем и все же не ведал, какова жизнь моя и место мое. Четвертый ребенок, четвертый мальчик, в королевской семье. С малолетства знает, что на троне ему не сидеть, и в то же время научен, что и тело, и разум, и душа его принадлежат лишь отечеству и никому боле.           Я был послушным ребенком, прилежным учеником и хорошим сыном. Я любил свою страну, был готов служить ей, не претендуя на честь, славу и величие. Так воспитали меня.           Я никогда не мог лгать тебе, мое безмерное счастье, и сейчас не в силах моих хоть слово поперек истины молвить, к тебе обращаясь. Узнав, как отец видит служение мое, я был в страшном ужасе и глубокой печали. Лишь вера в то, что брак сей, всему моему естеству противный, спасет Родину от страшной, губительной войны, давала мне силы улыбаться, идя к алтарю. Твоя сестра… да, она одна из красивейших женщин, что видел свет! И многие мечтать лишь могут о столь достойной партии, но ты же знаешь мою маленькую тайну… О! Как боялся я первой ночи на супружеском ложе, как тряслось все нутро мое, ожидая тяжкого позора и скандала страшного! Но не смею я осквернять твой слух грязью этой… знать тебе довольно лишь то, что более я никогда не ночевал в спальне законной супруги, пусть причины открылись мне лишь теперь.           Многое теперь мне открылось, и я сам себе слепцом кажусь, ибо бродил во тьме, спотыкаясь о камни, в кровь руки издирая и сшибая стены, ненавидя за это весь мир, вместо того, чтобы открыть глаза и прозреть. Нынче вся жизнь наша видится мне небывало ясно, до самой малейшей черточки. Все события, взгляды, разговоры кружатся передо мной, как ленивые пылинки в луче обеденного солнца. Все, что было, обрело новый смысл, сломало годами выстроенную стену из боли и ненависти. Внутри меня случилась война разрушительная, выворачивающая наизнанку, испепеляющая бред и ересь, из коих построена жизнь вся. Нет, ничто не осталось неизменным, кроме любви моей. Да, да, знай это! Единственно стоящей и незыблемой частицей моих души и разума является то нежное, теплое чувство, что когда-то связало нас.           Ты помнишь, как мы впервые встретились? Я тогда был скучающим мужем при блистательной королеве, крепко держащей в хрупких руках голодную, изможденную, бунтующую страну. Ты — шел по коралловому холлу с кем-то из своих смешных друзей… Они памятны мне лишь тем, что купались в свете, так щедро даримом тобой миру. Я, не сочти за словцо красное, не приставшее человеку моего возраста и положения, подумал, что в наш исполненный греха дворец явился посланник небесный, ангел, с истаявшими крыльями. Я бы мог долго и многословно воспевать красоту твою, употребляя все самые изысканные, самые возвышенные обороты, что только измыслить бы сумел, не боясь показаться вульгарным, но время коварно, а мне так много надо еще успеть сказать. Утешаюсь мыслью, что не позабыт тобой жаркий, бесстыдный шепот, некогда наполнявший наши ночи.           С того дня я потерял покой. Страдал, видел тебя во снах, ярких, как несбывшаяся явь, обмирал, краснел и бледнел, стоило примерещиться, что край кружев твоего манжета мелькнул за поворотом. Да, да, тебе сейчас должно быть смешно и удивительно, но один твой миражный образ заставлял меня трястись в глупой лихорадке по-юношески острой любви. Ты стал для меня светочем, не произнеся ни единого слова. В тебя одного верить готов был, тебе единому поклоняться!           Представь же, как я удивился, солнце мое ласковое, когда узнал твое имя. Мне казалось, что это жестокий обман! Что некий негодяй, исхитрившись пронюхать о чувствах моих, решил сыграть злую шутку! Но, как известно, жизнь — вот, кто лучший шутник! Она и посмеялась, не боясь ни гнева, ни мести.           Впрочем, когда она решилась позабавиться во второй раз, столкнув нас на балу, я был готов. Надеюсь, перед тобой в действительности предстал тот величественный король, каким я себя видел. Или, по самой крайней мере, очаровательный кавалер. Потому что ты точно был очарователен! Пленителен, обворожителен, прекрасен до слез… Каждый твой жест, каждый взгляд, каждое слово, движение губ и блик на волосах укрепляли и без того бурное чувство. Превращали яркий, но ненадежный костер страсти в верное согревающее пламя камина. Не вздымающееся до небес, но наполняющее теплом всю комнату до краев. То самое, рядом с которым спокойно и уютно.           Не было человека счастливее меня в тот миг, когда осознал я, что не обманываешься ты, принимая тягу мою за дружбу, что видишь и разделяешь порывы души моей. Как нежно алели твои щеки и смущенно изгибались губы, стоило случиться мимолетному соприкосновению рук наших. Как вздрагивали ресницы твои, когда, набравшись смелости, я шептал на ушко тебе нежные глупости, лаская дыханием тонкую кожу.           День ото дня привязывался я к тебе, отрада темных лет моих, все сильнее, переставал робеть и видеть пред собой вместо человека эфемерную сущность, сотканную из солнечных лучей, улыбок и надежды. И это было замечательно. Ты по-прежнему занимал все мысли мои и властвовал над чувствами, но я переставал бояться дотронуться до тебя, бояться, что стоит мне позволить себе малейшую вольность и скользнуть губами по руке твоей, приветствуя, обнять, задержав подле себя чуть дольше, чем на мгновение, и ты растаешь, исчезнешь, будто тебя и не было. Трястись от ужаса, полагая, что образ твой и голос — лишь выдумка моего запертого в клетке из праздных разговоров и пустых комплиментов разума.           Ты был человеком, живым и настоящим, ты был рядом. И я тебя поцеловал. Милостиво прошу, не сердись и не смущайся, как делал ты всегда, стоило мне вспомнить это событие. Не лишай меня этой маленькой радости, огромного наслаждения. Предстань еще раз пред моим мысленным взором испуганным, с отчаянно распахнутыми глазами и самыми сладкими губами во всем мире! Мальчик мой, чистый мой, невинный мальчик… до сих пор не могу перестать удивляться я, как сумел ты провесть юность в таком грязном, пошлом месте, как королевский двор и не испачкаться в пороке и низости. Укор разгульной молодости моей, как сохранил ты свой первый поцелуй, не отдав его ни напористому столичному барончику, ни легкой шебутной фрейлине? Какие силы оберегали тебя? И что заставило их отвернуться, когда судьбы наши переплелись и тесно спутались?           Жизнь моя, ты давал мне силы. А ведь я и впрямь чах, умирал, с ума сходил от плена, в коем оказался. Но ты ведь и это знаешь. Неисчислимое множество раз, скидывая личину, что носил я для всех и каждого, личину улыбчивую, счастливую и беззаботную, страдал я в объятиях твоих, делясь всем, что душу терзало. Не мог я, будучи воспитанным для дел государственных, сведущим и в тонкостях экономики, политики, искусства военного, довольствоваться ролью красивой ходячей статуи подле деятельной правительницы. Только вот Ее Величество отрезала мне всяческий доступ к хоть какой-то информации. Я не мог даже толком узнать ничего, не говоря уже о занятии хоть сколько-то важном. Со мной охотно обсуждали последние сплетни и предстоящую женитьбу столичного графа на дочери захолустного герцога — ах, какой мезальянс! — но никто и никогда ни слова о делах государственных при мне не молвил.                      Супруга боялась, что я, узнав нечто важное, поспешу использовать это на благо своей Родине и во вред ее отчизне. Что ж, я восхищен и польщен. Она не недооценивала меня, считая неспособным на сильные дела, нет! Наоборот, опасалась, что стоит ослабить невидимую цепь, которая так крепко связывала меня тогда, и я стану опасен. Как же права она была! И как неправа… как неправ был я, плачась о своем незавидном положении… Чуть больше ее слов, чуть больше доверия, и мы смогли бы договориться. Найти выгоду друг для друга в разумном сотрудничестве. И немного больше сил и терпения мне, чтоб держать всю тоску внутри.           Но не было ни доверия у нее, ни сил у меня. Сил скрывать боль, и сил скрывать радость. Про нас узнали и донесли. Твоя сестра — великая королева. Я до последнего не верил, что приказ будет приведен в исполнение, что хватит ей сил на задуманное. Это была страшная месть.           Ты ненавидишь меня за тот день? Должно быть, ненавидишь… Даже у такого доброго и чуткого существа как ты, потеря моя невосполнимая, должен быть предел всепрощению.           Я не присутствовал на суде. Не слышал зачтения приговора. Мне просто передали через лакея, что вечером я должен быть на показательной казни. И назвали твое имя, так, словно и не знали, что ты для меня хоть что-то значишь. Так же, как десятки раз до этого уведомляли о приемах, балах и казнях неизвестных мне государственных преступников.           Боль моя, ты же помнишь кто я, правда? Сын своего отца, четвертый принц своей страны, гарант мира и спокойствия. Поэтому я стоял рядом с супругой на балконе, глядючи равнодушно на дворцовую площадь. Я видел твое испуганное лицо, видел страх, непонимание и неверие в твоих глазах. И больше всего боялся, что ты поймаешь мой взгляд. Потому что тогда я бы не выдержал, разрыдался. Быть может, упал бы пред Ее Величеством на колени, моля о помиловании для тебя или о второй виселице для себя. А на это у меня не было права. Как не было права на жалобы. Как не было права когда-то сказать «нет».           Я не понимал, как королева решилась на такое: казнить прилюдно любовника мужа, казнить собственного брата. Это же позор, это грех страшный. Откуда в ней столько ревности, что наплевав на приличия, она решилась мстить?           Ответов я не ведал, но месть удалась на славу. Ты поднялся по ступеням на эшафот. Даже с расстояния, разделявшего нас, я видел, как дрожали твои ноги. Как сотни раз целованные мною пальцы сжимали белоснежные манжеты. Всегда сочные губы белее мела, от румянца на щеках ни следа. Ты всегда казался мне почти ребенком, тепличный цветочек мой, но в тот день ты выглядел еще младше. Такой хрупкий, такой беззащитный. Если уж я держался из последних сил, то как можно было тебя винить за бегущие по лицу слезы? За страшный, срывающийся крик, когда грубо расстегнув воротник, палач накинул на тонкую шею петлю? И за отчаянное бормотание, длившееся ровно пять шагов. Пять шагов, что сделал палач от тебя, до рычага. Я не мог слышать, но, думаю, один теперь ведаю, что тогда ты не смог удержать в себе. Пусть это так и останется нашей тайной на двоих — не буду вверять ее даже бумаге.           В тот миг, когда люк распахнулся, а ты, взмахнув руками, как израненная птица ломкими крыльями, обвис тонкой куклой в руках неумелого кукловода, кончилась моя жизнь. Я достоял до конца церемонии, кусая губы, чтобы удержаться на краю сознания. Рот мой наполнялся кровью, но я чувствовал вкус проглоченных слез.           Прости меня, я так и не заплакал. Ты ушел, забрав с собой мои смех и рыдания. Забрав все, кроме животной боли, что не было никакого способа выпустить наружу.           После всего, оставшись наедине, я выл, кричал и скулил. Мне хотелось крушить, громить, разбивать зеркала, некогда отражавшие нашу страсть, уничтожить ложе, что делили мы, сжечь простыни, в которые впитывались твои пот и семя. Просто за то, что они смеют хранить воспоминания о тебе. Что они отнимают их у меня. Но я не имел права. Потому что все еще оставался тем, кем родился.           Долгие годы я влачил существование заводного механизма. Я улыбался, говорил, танцевал. Мне больше не было скучно и тоскливо. Мне было никак. Повелитель чувств моих, твоя смерть сделала меня идеальным исполнителем предписанной роли. Я боле не имел желаний и амбиций, лишь следовал послушной тенью за супругой и не думал ни о чем.           Немало лет провел я так, в сером тумане безысходности. Пока не грянула Революция. Революция тщательно запланированная, в подготовку которой были вложены огромные силы и средства. Вложены твоей сестрой.           Теперь, когда все уже свершилось, она наконец нашла силы в себе рассказать мне все. Правда о моей жизни и твоей смерти стала благословением и наказанием. Глупый, глупый ребенок… зачем ты решил спасать меня? Зачем, связался с теми страшными людьми? И почему не рассказал мне, не дал возможности себя отговорить?           Теперь я знаю, за что убит ты был, спаситель мой: «Преступное участие в запрещенных обществах и подготовка государственного переворота, тяжкие преступления против государства и народа». Так звучали деяния твои в вынесенном приговоре. И кажется, что связь со мной — всего лишь удачное дополнение к обвинениям. Что месть за мою измену — просто еще один убитый за раз заяц.           Но мы-то знаем, что это не так. Что ты, ангел с чистым сердцем и дитя, не сведущее в политике и интригах, никогда бы не стал связываться с такой мерзостью как заговорщики. Но ты связался. Потому что мечтал о том, о чем сам я боялся: освободить меня. Зачем, ну зачем, хранитель мой? Зачем…           Казнив тебя, Ее Величество уничтожила тайное общество и показала свою силу. Каждый видел: покушаться на власть, данную ей от рождения, не смеет никто, ибо покаран будет, невзирая ни на что. Коли тебя, брата кровного, не пожалела — не смилостивится ни над кем. Этим она выиграла еще полтора десятка лет спокойного правления. Времени, за которое успела сделать страну сильной, установить мир не только с моей Родиной, но и со всеми соседями. Подготовить все для смены власти.           Не представляю, сколько мужества понадобилось ей для того, чтобы отдать последние приказания. Те самые, что обрушили многовековую махину монархии, отдав власть в руки народа, а нас привели туда, где нынче мы находимся. Прошу тебя, любовь моя, только не волнуйся: совсем недолго предстоит мне здесь сидеть, и нет никакого страха простуды али иной хвори.           Да, кончается время мое, спешу закончить и я. Прости, если твердость руки изменит мне, и не сумею сохранить ровность строк.           Супруга моя — великая королева, хотя потомки и не узнают об этом. Всю жизнь свою положить на изничтожение собственной власти, править ради краха, руководствоваться во всем желанием защитить страну — это ли не эталон монарха?           Теперь Ее Величество больна. Сейчас я сижу и пишу при дрожащем свете масляной лампы, а она лежит чуть поодаль, у стены, на жалком матрасе, прикрытая тонким одеялом и моим пальто. Какое же это страшное, удручающее зрелище! Знали бы те мерзавцы, что теперь поведут страну вперед, чьими стараниями все свершилось все так, как свершилось — легко, быстро и малокровно, они бы не отправили ее в этот сырой подвал, нет! Ей бы ставили памятники при жизни и писали оды. Но нет.           Для полного и неоспоримого успеха дела королева должна умереть. Все, в ком течет королевская кровь, должны исчезнуть с лица земли, кануть в вечность, как некогда пропало рабство. Поэтому она и не настаивала на моих ночных визитах. Поэтому не желала детей: зачем нужны наследники разрушенной короне? Зачем обрекать на смерть не успевшего родиться?..           Я люблю тебя, поверенный тайн моих, помни об этом. Ты — самое прекрасное, что случилось в моей жизни. Прекрасное настолько, что спроси меня всевышний, готов ли я снова пройти весь путь, от начала до конца, точь-в-точь, я ответил бы «да». С радостью бы согласился, не боясь ничего.           Прости, лучик мой, за все. Прости и прими исповедь мою. Не одному священнику не пожелаю говорить я ничего, от тебя же даже презрение в ответ будет отрадой. Я люблю тебя.           За одно лишь не прошу простить, ибо, даже чувствуя вину, считаю себя правым. Когда за нами придут, я возьму под руку сестру твою, убийцу твою, и буду держать ее до конца, помогая сохранить величественность стана. Нет, не увидит мир, как споткнется она, не узрит никто, как опустит плечи, не в силах держать осанку!           Вот, я уже слышу шаги на лестнице. Значит, на завершение письма мне остаются сущие крохи времени. Но это и не важно, сказать главное я успел.           Подписываться не буду, равно как и называть тебя, мечта моя, так как имена лишь тлен, а любовь вечна. Не буду даже прощаться — до встречи нашей осталось менее получаса. И слыша, как поворачивается ключ в замке, я верю: ты ждешь меня!