Дом Психической Нестабильности

Мир вдруг кажется слишком шумным, а сигаретный дым слишком густым; словно дурацкое поп-музло выкрутили на полную громкость во всех колонках города, а в не самую просторную курилку согнали еще с десяток пьяных людей. Они снуют из стороны в сторону, пританцовывают, пьют и целуются на этих чертовых диванчиках, и им, конечно, нет дела до Эймонда, как и до его конченого братца с конченными идеями. — Пососемся? — Вместо ответа Эймонд грубо берет парня под локоть и вытаскивает из помещения. Всю дорогу до выхода (а дорога была не быстрой, учитывая размеры клуба и количество лестниц) он игнорирует возражения Эйгона и попытки вырваться. В какой-то момент голос брата затихает или просто сливается с остальными неприятными звуками вокруг. Эйгон едва переставляет ноги. Действительно ли он настолько нажрался или же снова привлекает всеобщее внимание — не ясно даже ему самому. Внутри больше нет той легкости, ради которой он употребляет, наоборот, с каждой секундой все тяжелее выносить то, что скопилось у него в грудной клетке. Вязкое нечто подступает к горлу, не тошнота, слава Богу, скорее… ком. Глаза так режет, словно в них засыпали горсть ебаного песка, и вот Эйгон обнаруживает себя на холодном асфальте в переулке за клубом. Он медленно сползает вниз, пока слезы заливают растерянное лицо. Эймонд стоит рядом не менее растерянный, хотя обычно он главный специалист по критическим ситуациям. Но это не пожар или ограбление, это всего лишь слезы его старшего брата, и здесь нет четкого алгоритма действий. Теперь он жалеет, что не слушал тупую болтовню Эйгона, потому что он не понимает, что за сцена сейчас перед ним. Всхлипы какие-то совсем не театральные, и в чужом плаче слышится тихий, но пугающий надрыв. Будто старшему Таргариену больно, в самом деле больно, будто он живой человек, а не гениальный притворщик. — Что с тобой? Эймонд опускается на корточки и пытается заглянуть брату в глаза, до последнего думая, что это обман или банальная пьяная истерика. Но Эйгон не истерит, а плачет, его плечи и руки мелко дрожат, и если он может сыграть такое, то он талантливее половины бродвейских актеров. Только вот похоже, что это не игра. — Ничего, забей. Очередной суперский день суперской жизни, получаю удовольствие каждую сраную секунду своего существования. Просто, блять, замечательно, еще чуть-чуть — и люди перестанут общаться за мной даже за деньги, потому что всем вокруг станет слишком очевидно, какое я убожество. Убожество, Эймонд, ты был прав, я убожество, и я не скрою этого, как бы сильно я не старался. Размажь меня нахрен по этой стене, я реально тебе разрешаю, потому что если ты приехал сюда не чтобы превратить мое ебало в фарш, то я не представляю, зачем. Он выпаливает все это на одном дыхании и поднимает раскрасневшиеся глаза на брата. Взгляд у него затравленный, почти испуганный, и Эймонд вдруг видит перед собой незнакомца в ночном переулке. Не морального урода, не чудовище, а вполне себе человеческое существо. Эйгон плотно прижимает пальцы ко рту, словно хочет затолкать все сказанное обратно. Вдох — он пытается отыскать в себе силы, чтобы успокоиться, — выдох. "Сделай вид, что это бухая выходка, а вовсе не признание собственной ущербности", — проносится в голове, но стоит ему попытаться открыть рот, как слезы накатывают с новой силой. — Я не собираюсь превращать твое лицо в фарш. По крайней мере, не сегодня. Эймонд смахивает слезинку с его щеки, и, неожиданно для них обоих, Эйгон прижимается к ладони брата и беззвучно молит не одергивать руку.