Моё море молчит

      Здесь, в детском приюте для глухонемых, тишина всегда была особенной.       Кагами был среди этих непомерно высоких стен, сколько себя помнил. В пять лет он впервые увидел Аомине — мрачного мальчишку, которого представляли младшей группе, среди которой был Тайга. Аомине смотрел враждебно и совершенно мимо, а как только его отпустила воспитательница, уселся поодаль один.       Дайки часто рисовал машину — обычную такую, Тайга видит такие без конца проезжающими за оградой, только цвета она была какого-то жутко грязного, — с запертыми внутри людьми. Мальчик был в точности Дайки, он сидел позади и как будто не участвовал в происходящем. На передних сидениях мужчина и женщина бились в панике, с жуткими гримасами — грубо закрашенными ртами и толстыми, резкими кругами на месте глаз; вскинувшими полосы-руки вверх, как будто прося открыть крышу и выдернуть их наружу. Машина была искривленной, перетекаемой из уютной формы в какую-то чужеродную, будто одну большую кляксу с более мелкими пятнами внутри. Люди изнутри очертания казались Тайге чужими там, случайными пятнами. Такие получаются, если слишком намочить кисточку в краске и дёрнуть над листом — она пачкает белило грубыми каплями. Кагами не нравится рисунок, но что-то в нём завораживает — отталкивает, гипнотизируя движением смуглых кистей.       Тайга дёргает Дайки за плечо — тот оборачивается. Он хмурый и смотрит как-то зло, но Кагами смелый и ему интересно, он всё же хочет спросить.        «Они летят?»       Аомине прослеживает за пальцами Тайги, шустро сменяющими крючковатые и округлые знаки. Дайки вскидывает смурной взгляд на Кагами, в котором Тайга читает непонятливость.       Тайга смотрит на ладони Дайки, по-прежнему зажимающие горсть карандашей. Ответа не следует. Кагами наклоняется и тычет в рисунок, так чтобы Аомине видел, ловит его взгляд.        «Это небо?»       Аомине хмурится сильнее. Он поджимает губы и оглядывается на воспитательницу. Тайга тоже переводит взгляд, зачем-то.       Госпожа Накамура, объясняющаяся с каким-то огромным мужчиной, размахивает руками и быстро шевелит губами, открывая и закрывая рот — Кагами не успевает понять, что она говорит, он научился читать по губам пока только несколько слов и то, только тогда, когда их произносят прямо перед его лицом, медленно.       Из-за спины подлетает госпожа Такеучи и, улыбаясь, хватает Тайгу за руку и уволакивает за собой. Она тоже быстро перебирает губами, глядя перед собой, и Кагами злится, потому что ничего не понимает, потому что ему больно сдавливают ладонь и потому что на него не обращают никакого внимания. Улыбка госпожи Такеучи ему совсем не нравится — она всегда и всем одинаковая, как будто сломанная.       Упираясь на выходе из игровой комнаты о дверной косяк, Тайга ловит пристальный взгляд замершего Дайки.       На следующий день Аомине вылавливает Кагами из строя перед столовой, показывает на рисунок и усердно складывает пальцы в символы. Оказывается, густая хаотичная штриховка вокруг машины — вода. Об этом Тайга случайно узнает через два года, когда Дайки уже свободно овладевает дактильной азбукой. Тогда, переминаясь в тесном болотно-жёлтом коридоре, с трудом выпросившись у воспитательницы, он показал «море».       Аомине показывает ему как играть. Баскетбол оказался увлекательным — настолько, что забываешь обо всём, кроме игры и соперника с мячом. Только сложно, потому что надо постоянно следить за чужими движениями и не упускать противника из виду. Аомине видный, и следить за ним — поглощающе.       Кагами помогает Дайки подтянуть азбуку. Прикасаться к чужим тёплым ладоням, чуть взмокшим и мозолистым, дольше двух секунд — очень приятно. Тайга не может ничем помочь, как улыбаться, и судя по тычку Дайки под рёбра — совершенно по-дурацки.       Аомине уже привычно хмурит брови, облизывает губы и придвигается ближе. Они касаются друг друга твёрдыми коленями, а Кагами успешно выискивает поводы перехватывать Дайки за жёсткие пальцы.       Им по тринадцать. На заднем дворе соскребают с жухлой травы листья, когда Дайки теряет слух до конца.       Полностью.       Вокруг суетятся преподаватели — Дайки сбежал куда-то и с самого обеда его никто не видел. Кагами не знает — какого это, — он не слышал ничего с самого начала. Но Аомине другой. После автокатастрофы, из-за которой он оказался здесь, его мир, наполненный звуками, начал затихать, как будто кто-то вытягивал из него ноты, аккорды, целые гаммы. Кагами не знает, каково это, но наверное — ещё больнее.       Тайга наблюдает за суматохой воспитателей со стороны, бредёт по коридору и, оглянувшись по сторонам, выскакивает по лестнице в студёный холл. Оттуда — на крыльцо и за угол приюта мимо дядюшки Тореямы, трясущегося старика, остригающего кусты весной и собирающего опавшую крону сейчас, в октябре. Когда Кагами пролазит в старый сарай через дыру между деревянной стеной и раскуроченной землей за кустами, Дайки не реагирует никак. Он забился в пыльный угол, рядом со столярным столом, и трясётся, прозябая, уткнувшись лбом в сгиб локтя. Тайга мнётся у стены, пожёвывая нижнюю губу, и смотрит на крупную дрожь, пробивающую одетого в протёртый свитер и джинсы Аомине. Кагами сжимает ладони и подходит вплотную, опускается перед Дайки в присед и трясет его за локоть. Аомине поднимает на секунду затравленный взгляд и утыкается обратно, отворачиваясь. Тайга усаживается рядом.       Сегодня Дайки лишился чего-то важного. Но, чёрт возьми, как Кагами может его поддержать, если он сам никогда этим не обладал?       Кагами задирает голову, закрывает глаза. Чувствует, как волосы щекочут лоб. Как ветер обтекает кожу. Как солнце окрашивает веки в апельсиновый. Но Тайга что-то упускает, что проскальзывает мимо него, умело игнорируя его существование в этом странном обширном месте — что-то очень весомое, потому что цельного мира вокруг нет. Тайга чувствует, вбирает его в себя обрывочно, по кускам, в попытках собрать пазл без недостающих частей. Частей, которые он не может заполучить, напрягай слух или мышцы, или обмякни и сдайся, распластайся на скамейке и ничего не делай. Или смотри, смотри, смотри вверх в надежде увидеть в небе звук.       В мужском туалете на их этаже начал протекать кран. Аомине переглядывается с Тайгой, стоя перед сероватой раковиной с тонкой чёрной трещиной и засохшим куском мыла у вентиля. Они, не сговариваясь, переводят испытывающие взгляды на смеситель, испещрённый известковым налётом. Из отверстия, глядящего в перекрест дыры слива, надувается прозрачный полукруг. Парни прослеживают, как капля томно вытягивается, бликуя, отлепляется от мелкозернистой сеточки крана и падает, разбивается на зёрна влаги.       Бесшумно. Беззвучно. Безобразно.       Тайга дёргает себя за язык. Сжимает пальцами так, что покалывает, и пытается вытянуть изо рта. Получается плохо — язык не резиновый, пальцы солёные. Язык нужен, чтобы чувствовать вкус, говорить и целоваться. Говорить Тайгу когда-то просил Аомине, показывая, как нужно произносить слоги. Кагами ворочал языком, двигал губами, а Дайки, упёртый, пытался что-то разобрать. Кажется, тогда ему это ещё удавалось, немного. Сам Тайга в такие моменты долго отпирался и всегда чувствовал себя неуклюже. На что может быть похож его голос? Какой голос у Дайки? Он не знал, как себе это представить, потому что так и не придумал, в чём измерить не существующий звук. В том, что говорит у него в голове? — но это тоже не срабатывает.       Кагами вздыхает, мотает головой и идёт искать Аомине. Если он несколько раз просил его говорить, то Тайга вполне может попросить его целоваться.       Сначала Кагами не задумывался — когда ты мелкий, думаешь только о том, что видишь прямо перед собой, о том, что у тебя есть. Когда тебе пятнадцать, и ты обделён одним из главного, начинаешь вдруг понимать. И думать о том, чего нет.       Думать.       Думать.       И думать в полной, непроглядной, давящей, сверлящей Тишине.       Если что-то не маячит прямо перед глазами — его не существует. Так и Дайки перестает существовать, когда затихает на скамейке сбоку от Кагами и не попадает в угол его обзора. Тайга чувствует тепло его плеча и может думать только о нём, почти настоящем и почти существующем, но единственно значимом.       Он всё больше завидует тем, кто мог бы услышать его голос. Позвольте ему поймать хотя бы звук, хотя бы полутон или его оттенок — ему снесёт крышу и вскружит голову.       Дождь начинается молча — молча капает на переносицу, заставляя вздрогнуть. И гром позже, за окном и над крышей, гремит только мелкой тряской стекла в раме.       Кагами наконец понимает, что такого чудовищно важного он упустил: в его мире музыка — всего лишь очерёдность полупрозрачных безликих битов, без краски и цвета.        «Давай сбежим?»       Аомине пробрался ночью к кровати Тайги с азартной усмешкой. Он нервно облизывает губы и тут же утирает их ладонью. Глаза широко, как никогда, распахнуты и горят бликами уличных фонарей.       Кагами раздумывает, сводя брови к переносице. Он оглядывается, как будто их могут поймать, но все давно спят, и по большей мере, они никого не волнуют.       Кроме друг друга. Сейчас их волнение ощутимыми волнами передаётся от кожи к коже.        «Куда?»       Аомине сосредоточенно щурится — он едва различает, что говорит Тайга в этой темноте. Глаза привыкли к светлой летней ночи, но теперь фонарь режет глаза, а на длинные пальцы Кагами падает широкая тень ветви. Дайки раздражается. Тайга вытягивает руки и переспрашивает.        «К морю, — Дайки видимо оживляется, — чувак, мне через два дня шестнадцать, я до сих пор не видел моря».       Кагами хмурится. Ему, кажется, не нравится эта идея, хотя почему, он толком не понимает, только смутное чувство щекочет в груди. Он мотает головой.       Дайки, порядком выведенный из себя, уходит на своё место, когда дежурившая воспитательница замечает их двоих, ссорящихся. Наверное, они вели себя слишком громко. Госпожа Сидзуку часто говорит, что в их отделение слишком скрипучие панцирные сетки на кроватях, после того, как их, дерущихся, разнимут.       Кагами подпрыгивает пару раз на постели, прослеживая за пружинящей периной. Под голенями прогибается и выбрасывает обратно, что-то жёстко сдавливается.       Какая разница, как громко оно скрипит?       Тайга взбивает сдавленную подушку и укладывается под одеяло, задирая ладони под затылок. Он упрямо пялится в потолок, пока глаза не начинают слипаться насильно, и решает согласиться. Подарка для Дайки он так и не смог найти в этой дыре, а море — интересно, какое оно?       Этой ночью Кагами снится прибой и — готов поклясться! — он слышит его, пусть всего за мгновение до того, как объявляют подъём. Вялый по утрам Дайки удивляется его настроению. Впрочем, когда Тайга спрашивает, когда они «уходят», Аомине оживает, выдыхая тепло на его щёку, и лукаво ухмыляется.       Они промахнулись. Оказались не на море.       Они стояли на песке, шершавом и жалящем, перед безмолвным океаном, бриз щекотал пылающие щеки. Ветер раздражал Кагами глаза, а Аомине кривился от того, что полуденное солнце режет зрачки. В газете писали, что море в этом августе — особенно тихо. Дайки разорвал страницы и выбросил в ближайший бак. Когда твоё море в принципе не падко на разговоры, остаётся только впитывать соль через пальцы и под ресницы ловить бирюзу.       Волны бесшумно подкатывали к ступням, мочили пальцы. Чайки молча кружили над головой, падая и взмывая обратно. Кагами и Аомине усмехались широко и усердно, но глаза слезились всё равно.