Спящий с призраками

      В окно билась ночная бабочка.       Неровное стекло искажало ее очертания, маленькие бежевые крылышки, аккуратные, словно вырезанные из бумаги, казались рваными и потрепанными, напоминая отдаленно крылья летучей мыши. Впустишь ее - сгорит в огне свечи, оставишь снаружи - разобьется. Хотелось посадить ее на ладонь и спрятать от неизбежной кончины. Существо это у многих вызывало суеверный страх, кто-то видел в больших круглых глазах едва ли не саму смерть, кого-то пугало мохнатое, неприятное на ощупь тельце, но больше всего ужасал его упертый нрав: всегда ведь лезет на рожон, даже если и способно осознать свою неправоту.       Тонкая игла мягко колола кожу, шелковая нить скрепляла два края раны воедино. Ощущение это можно было назвать приятным, особенно, если сравнивать с острой болью, пронзившей плоть вместе с холодной сталью.       Бенволио был, как всегда, сосредоточен; на лбу его пролегла морщинка, которую стыдливо пытался прикрыть каштановый локон.       - Видит Бог, - говорю я. - Умей я в твоем возрасте так сшивать раны, то сейчас бы был уважаемым лекарем.       В ответ Бенволио недовольно цыкает языком: мол, треп его отвлекает. Смоченная вином тряпка промокает свежесшитый рубец; приходиться закусить губу, чтобы не выругаться.        Бенволио осторожно перекусывает нить. Зубы у него мелкие, как у мыши, и белые, словно жемчужины, что особенно заметно на фоне по-детски округлого, загорелого лица. Теперь его ловкие пальцы накладывают бинты, на которых тут же проступают крошечные алые точки.       - Красота,- замечаю я, но комплимент этот остается без внимания. Бенволио сурово глядит на меня из-под густой челки: всем известно, что за подобным взглядом следует долгая укоряющая тирада. Но нет, на этот раз он молчит, и это куда хуже. Можешь заткнуть уши руками или попросту не слушать нежеланные речи, но вот от молчания не спрячешься.       - Однажды он отнимет у тебя жизнь, - наконец-то Бенволио подает голос. Тон его напоминает гувернера, лет эдак с шести вталкивавшего мне, что делать можно, а что нельзя.       - И в правду, - улыбка сама по себе выползает на лицо, но приходиться ее скрывать.       - Обойдись без шуток,- хмурится Бенволио, растолковывая мое поведение совсем неправильно.- Ей Богу, однажды вся Верона устанет и пойдет на тебя с кольями! И я во главе встану, клянусь!       - Ты слишком серьезен!       Последний глоток вина оставляет после себя дурное металлическое послевкусие. Убедившись, что фляга пуста, я отбрасываю ее в другой конец комнаты. Горло мгновенно пересыхает; промочить его уже нечем, ведь Бенволио не носит с собой ничего, кроме подслащенной медом воды. Для того, чтобы затопить последние мысли в дурной голове, нужно что-то крепкое.       Бенволио опять молчит: видимо, пытается свести меня с ума своим молчанием. Губы его поджаты, как у оскорбленной девицы; он хочет говорить о Тибальте, я знаю, но боится поднимать столь зыбкую тему.       Я всегда делал то, на что у других попросту не хватало духа, но сейчас! Сейчас слишком опасно говорить что-либо. Даже для меня.       - Он убьет тебя. Я это знаю,- повторяет Бенволио.       В ответ приходится рассмеяться.       - Было бы предпочтительнее увидеть смерть в облике юной пышногрудой красотки, дорогой мой друг!       Ромео бы из вежливости посмеялся, как делал он всегда, но Бенволио, такой серьезный для своих лет, будет сверлить меня взглядом до тех пор, покуда небеса не разверзнутся и оттуда не высунется сам апостол Петр, да не постучит ключом от райских врат по моей несчастной голове: авось, образумится.       - Что же, если говорить серьезно... - задумчиво протягиваю я, моля у Господа помощи. Ударь Бенволио молнией, будь любезен! Дался мне этот разговор! - Посуди сам, Тибальт похож на смерть! Он моложе меня, а на счету его в две сотни больше трупов! А походка его! Вкрадчивая и бесшумная, как у вора! Ты не заметишь, как он подойдет сзади, а потом увидишь вдруг суровое лицо, вокруг которого вьются черные змеи-волосы - душа так сразу в пятки! А кожа! Такая бледная, словно вся сияет изнутри...       - Да не бледней твоей,- усмехается Бенволио над моей театральной речью. - Не путай Тибальта с девицей; представь только, сколько дней он проводит под палящим солнцем, выслеживая очередную мышь! А ты, видать, его боишься, коли так расписываешь.       - Ах, что за бред,- отвечаю я, отчетливо понимая, что эта небрежно произнесенная фраза - чистейшей воды ложь. - Я не побоюсь дикого вепря, а здесь всего лишь-то кот.       - Опустившись на землю, птица тоже не боится кота, но стоит ему выйти из укрытия...       - Но если птица знает, что за ней идет охота, то она всегда успеет взлететь, и когти лишь оцарапают крыло.       - Довольно слов, Меркуцио! Ими не поможешь делу!       - Отчего же? В словах есть магия.       - Приберегу их для суда, когда придется убеждать Эскала, что ты пал не по своей дурости.       - Чу, не произноси имя дьявола всуе! Иначе он придет!       Бенволио в первый раз за вечер улыбался.       - А, зови не зови, все равно прознает, что ты ранен, и примчится.       Где-то внутри застряла горечь: хоть два пальца в рот засовывай.       - Подумаешь. Царапина.       - Если это царапина, то в следующий раз зализывай ее себе сам, - Бенволио принимается собирать свои пожитки в мешок. - Ну, бывай.       - Уже уходишь? Быть может, останешься - на дворе уже ночь, а одному во тьме бродить опасно.       - Учусь безрассудству у тебя, - Бенволио был пчелой: спокойной, трудолюбивой, и с острым жалом сарказма, которое всегда высовывалось в нужный момент и больно кололо.       - Да превзойдет ученик учителя! - поднял я воображаемый - увы! - кубок.       Бенволио засмеялся.       Дверь хлопнула; я, неловко касаясь раны на предплечье, все же распахиваю окно. Та же несчастная бабочка врезается в мое плечо, делает в воздухе несколько пируэтов, наверняка покрывая возникшую на заветном пути преграду всеми словами, которые можно рас ценить как ругательства, и летит дальше, к яркому огню масляной лампы. Она знает, что опалит крылья, но все равно стремится к вожделенному свету.       В лицо бьет свежий ветер, перебирая пряди волос, словно задумчивый цирюльник; я трясу головой, дабы смахнуть его пальцы.       Бенволио идёт по улице; навстречу ему движется фигура, легкая и призрачная. Мой добрый друг ее не замечает, ибо она реальна лишь в моем сознании.       Она все ближе и ближе, я протягиваю к ней руку...       - Что ты делаешь?       В столь нелепом положении меня застукал дядя. Высокий и непоколебимый, как древний менгир, он возвышался в дверях, облаченный в палевый плащ, подбитый соболем.       - Закрой окно: если не выпадешь, так простудишься.       Волей неволей, приходится послушаться. Пальцы мои и полуночной тени уже почти соприкоснулись, но нет! Славный Эскал спас меня от безумия, и зря!       Свет, льющийся из камина, освещает точеный профиль моего герцога, играет огнями на его рыжеватых волосах, серебрит седые пряди. Вновь власть принадлежит тишине.       - Что вы скажете?       - Ничего. Ты слышал уже все укоры от других.       - Вы же никогда меня не корили.       Эскал рассмеялся: заливисто и звонко, словно двадцатилетний. Сколько женщин бы отдали душу, лишь бы просыпаться и засыпать под этот смех, но лишь одна заполучила его целиком и полностью, и имя ей было - Верона.       Не верилось, что где-то во властолюбивом сердце нашлось место и для непокорного племянника.       - Если хочешь, обвиню тебя в нарушении запрета на стычки меж родами, но ты не принадлежишь крови Монтекки, слава Богу!       - И вы не скажите ни слова до смерти одного из нас?       - Да, и на суде я скажу многое,- глаза Эскала сделались непривычно мягки.- Ты и Тибальт Кастилья, взявший фамилию Капулетти, осиротев, молоды и требуете внимания.       Он попал в самую точку, и оказался слишком близко к тому, чего знать не следовало.       - Глупости, сударь,- бессовестно вру я.- Если проклятия соразмеримы с вниманием, то оба мы получаем поровну.       За фразой моей вновь следует смех. Весьма неприятный.       - Выспись, милый племянник, и подумай о своем поведении. К слову, рад, что чувствуешь себя хорошо.       Удивлению моему нет предела, и я долго смотрю ему вслед.       Отвлекает меня тихое постукивание по стеклу. Он, мой призрак, кидает в окно камешки, алкая меня привлечь.       Окно вновь оказывается распахнутым, и я вновь протягиваю руку, чувствую, как холодные бестелесные пальцы обвивают мое предплечье. С губ слетает тихий стон - мой гость легко задевает рану. Это не мешает мне затащить его внутрь.       И вот он передо мной, прижимаясь к моей горящей плоти ледяным телом, обжигая сбившимся дыханием. Я утыкаюсь лицом в густые черные волосы, и, право слово, слышу запах дыма.       - Мой Тибальт.       Он рядом со мной; и это есть счастье.       Осторожно, боясь спугнуть, я наклоняюсь и целую его.       Его губы, руки, каждая частица тела нематериальна. Он ускользает от меня.       Плевать. Мне не нужно его тело; я хочу лишь, чтобы его внимание принадлежало мне всецело. Я буду добиваться этого внимания любыми способами, тенью скользя за спиной и выпрыгивая перед носом, как черт из коробочки.       - Мой Тибальт...- слышится мой голос, такой далекий и тихий. Его глаза хитро сияют, длинные волосы разметались по подушкам. Я покрываю поцелуями сильную гладкую грудь, шепчу что-то, пьяно, безвольно; он смеется. Он невероятно красив в своей насмешке.       Кожа Тибальта очень бледная, словно светящаяся изнутри.       Я чувствую его дыхание. Хриплое, такое же, как и у меня. К черту нежность, к черту все людские морали - есть только мы, и больше никого. Нас не услышат.       - Я люблю тебя, - слетают с губ проклятые слова, такие ненавистные и желанные одновременно. И вновь Тибальт смеется над мной. Как хочется, чтобы он хоть раз ответил бы на нежную фразу не менее лестным замечанием. Возможно, этого вовсе не нужно, и я выгляжу просто глупо? Тело - это только тело, и нас не может связывать больше ничего.       Я падаю на кровать рядом с ним, тяжело втягиваю воздух, закрываю глаза.       - Меркуцио,- слышу я.       Веки тяжелые, словно налитые свинцом.       Это все сон, и, когда я открываю глаза, то вижу Бенволио.       - Ты вернулся?       - Я никуда и не уходил,- он натянуто улыбается.- Ты уснул.       - Неужели? А как по мне, то ни секунды не прошло.       Бенволио сидит рядом, задумчиво потирая бронзовый бархат щек, не страдающих еще из-за ежедневного бритья.       - Ты говорил во сне.       - И что же ты услышал?       - Достаточно, не задавай вопросов. Ты знаешь.       Этот сон, сладкий и чем-то пугающий, мелькал перед моим взором, как картинки волшебного фонаря. Лицо Бенволио не было озлобленным или испуганным, напротив, безразличным: он думал.       - Что ты скажешь? - усмешка растекается по моим губам, как дождевая лужа.       - Ты безумец, - говорит Бенволио, размышляя над каждым словом. - Сны есть сны, они - наваждение, ничего не значащее и пустое.       - И я опять сплю?       - Не знаю, - его глаза, умные и пронзительные, взирают на меня слишком спокойно. - Что дарует королева Меб, то с ней и остается, -холодная рука прижимается к моему лбу.- У тебя жар.       - Дядя был здесь?       - Заходил. Пообещал тебя выпороть.       Это звучит смешно, но не смешнее, чем моя привязанность.       - Оставим эту ночь между нами?       - Оставим,- Бенволио сжимает мою ладонь. Она теплая и чуть влажная, и очень, очень маленькая. - Главное, ты забудь.       Пауза, повисшая между нами, невероятна тягостна.       - Но помни: однажды он убьет тебя.       И он вновь оставляет меня; нам обоим есть, над чем подумать.       Кожа Тибальта всегда светится, словно луна. Я бы хотел касаться ее в реальности, и я касаюсь - не руками, а шпагой. Он тоже лежит сейчас в кровати и смотрит в потолок: возможно, думает обо мне. Однако если я алкаю его губ, то он - моей смерти.       Это гордость - умереть от твоей руки, Тибальт Кастилья, назвавшийся Капулетти.