Гнев прекрасного эльфа

Я наслаждаюсь тишиной и одиночеством, как вдруг он вваливается в комнату, громыхая всем и сразу. Пытаюсь не обращать на это внимания, делая вид, что его здесь по-прежнему нет: прибавляю в наушниках громкость и углубляюсь в чтение. За два года проживания в Четвертой я научился не замечать его. Но это, к сожалению, не всегда помогает. Шакал, переместившись с Мустанга, усаживается рядом и начинает перебирать какие-то перестукивающиеся, шуршащие и звенящие вещички. Возможно, я и правда легко раздражаюсь, но он просто понятия не имеет, сколько издает шума. Или имеет и делает это специально, чтобы меня раздражать. Уверен, ему это приносит массу удовольствия. Стараюсь как можно скорее мысленно отстраниться от него. В какой-то момент я уже не слышу возни, хотя его присутствие по-прежнему призрачно на меня давит. Я вздрагиваю, когда шакалиные лапы ложатся мне на бедро, а сам Табаки выжидающе смотрит на меня. О, я чувствую этот взгляд. Шакал хорошо знает, как это злит, но продолжает испытывать мое терпение. Любезно закрыв страницы и подставив под обзор свой затылок, практически упирающийся мне в подбородок, он сует свой любопытный варварий нос в книгу. Я изнемогаю от желания захлопнуть ее посильнее, чтобы навсегда лишить его этой привычки, но сдерживаюсь, остерегаясь еще большего шума, — он будет обвинять меня во всех бедах, а этого я надеюсь избежать. Шакал замирает, и в какой-то момент мне кажется, что он заснул от «пресности лордовских романов», но когда его голова с силой врезается мне в подбородок, осознание ошибки как-то само приходит в голову.  — Простым, мирным, никому не мешающим жителям уже и полюбопытствовать нельзя, — потирая ушибленное место, ворчит Шакал, — как ты сразу начинаешь на них нападать! Я закатываю глаза. Ну вот, дамы и господа, началось то, чего я пытался избежать — шакалиная исповедь. Снимаю сбившиеся с ушей от удара наушники и кладу их на тумбочку возле кровати; книгу услужливо забирает Табаки. — Детка, ты слишком нервный, — перелистывая страницы, важно заключает он, — тебе надобно лечиться. Кое-как мне удается сдержать себя, но его «важное замечание» толкает к краю невидимого обрыва, и я срываюсь.  Откинув книгу, без особых усилий ловко заворачиваю ему руки над головой и налегаю на него всем телом, не позволяя хоть как-то сопротивляться. Отчего-то мне становится смешно, и я, не сразу того замечая, улыбаюсь. В его глазах я отчетливо вижу себя и эту сумасшедшую улыбку, выражающую только одно: «хищник поймал свою жертву». Но еще большее удовольствие мне доставляет его шокированное и испуганное выражение лица.  — Ты чего?.. — недоуменно шепчет он.  Но больше ему ничего не удается произнести — я крепко стискиваю пальцами его подбородок, чувствуя, как мои губы расползаются в еще более широкой улыбке. — И что же мне с тобой делать? — усмехаюсь я, зная, что звучит это довольно-таки устрашающе.  Когда я наклоняюсь к его лицу, он замирает, а я вновь начинаю чувствовать себя хищником, отчего азарт к этой игре возрастает в десятки раз. Его сердце бьется так бешено, что я вдруг осознаю, что всевластен над ним. Одно мое движение — он труп, моя воля — и он свободен. Но меня охватывает совсем другое желание, далеко не такое уж и безобидное.  Я грубо целую Табаки и сильнее вжимаюсь в него. Одной рукой держу его запястья над головой, другой — сжимаю подбородок. Он, как обычно, идет у меня на поводу — отвечает на поцелуй. Становится еще смешней от вида подчиняющегося Шакала, и я, не в силах сдержать усмешку, отстраняюсь. Меня поражает восторженный блеск его глаз. Табаки пытается тянуться ко мне, прерывая нашу игру, но пошевелиться ему я так и не позволяю. Продолжая удерживать его за подбородок, указательным пальцем провожу по его влажным губам, а потом чувствую, как он обхватывает ими мой палец и втягивает себе в рот. От этого по всему телу проходит дрожь, и моя рука, удерживающая его запястья, а также служащая мне опорой, подкашивается, и я падаю на бок. — Лежи тихо, — угрожающе говорю я, медленно вынимая палец изо рта Шакала, зная о наступлении бури.  Мои догадки, к сожалению, оправдывают себя, и он начинает с вдохновением говорить. — Знаешь, дорогуша, я тебя, конечно, люблю, — а ведь Табаки так и напрашивается, чтобы я его заткнул, — но все же, после твоего вопроса «и что же мне с тобой делать?», я ожидал немного, как бы сказать, большего. Он как-то самодовольно смотрит на меня, видимо, позабыв, кто из нас жертва. Тянется рукой к моим волосам, что меня жутко раздражает, и я привычным ловким движением опрокидываю его обратно. — Заткнись! — срываюсь я, отчего Табаки становится еще более довольным. Просто раздражает его привычка выводить меня из себя, но иначе он не умеет. Неужели он таким был всегда? Или мое присутствие так его меняет? Так и хочется поставить Шакала на место, чтобы он, наконец, осознал, что не стоит меня ввязывать в свои игры. Никогда. — Лежи смирно, — громче повторяю ему. Он усмехается, но когда моя рука стискивает его внизу, вздрагивает и откидывается, спиной ударяясь об кровать, — мне это доставляет удовольствие. Не стоит шутить, Шакал, с тем, кто знает все твои слабые места, и уж тем более с тем, кто имеет к ним доступ. Ложусь на бок и, расстегнув его джинсы, приспускаю их. Наклоняюсь ближе к лицу и, ощутив на губах сладкий привкус его присутствия, вздрагиваю. Этот поцелуй разносится по мне чем-то пугающим и одновременно приятным, отчего мне хочется большего. Мне это нравится больше, чем прохлада осеннего вечера от только что прошедшего дождя. Это пробуждает во мне бурю эмоций, которые я скрываю за маской гнева или безразличия. Это то странное ощущение, подталкивающее меня не ненавидеть. Хочется растянуть его, как можно сильнее. Наверное, мое сердце сейчас с взрывом вылетит из груди, раскрошив мою грудную клетку на мелкие осколки. Не люблю ощущать слабость, что он рождает во мне. От этого я начинаю усердней двигать рукой вверх и вниз, крепче сжимая его. Нет, это я хищник, а он моя жертва. Он бессилен — не я. И я должен это доказать. Целую шею (кожа Шакала всегда имеет кисло-сладкий привкус) и медленно провожу языком к ключице. Не знаю, кажется ли мне, или это наяву, но он дрожит. Не умеющий скрывать свои чувства и выставляющий их наружу, он, сам того не понимая, возбуждает меня. И я, с большим усердием двигая рукой, довожу его до предела.  Оказывается, я сильно запыхался и теперь жутко нуждаюсь в воздухе. Стараюсь делать как можно более равномерные вдохи — не хочу, чтобы Шакал знал, как на меня это действует. Все же это он сейчас жертва.  Чувствую, что Табаки расстегивает мои брюки, и из-за его замечания я даже не успеваю возразить. — И все же, тебе, дорогой мой, нужно столькому научиться! Несмотря на то, что только что произошло, так и хочется его придушить, чтобы засунул свои нравоучения куда подальше. Однако я знаю другой способ, как все-таки заставить его замолчать еще хоть ненадолго.  — Черт бы тебя!.. — выкрикиваю я, согнувшись, когда его неумелое движение делает мне больно. Прежде, чем он успевает сказать что-то вроде «Это для лучшего усвоения» (или какие у него там еще отговорки?), переворачиваю его на живот и ложусь сверху так, что моя нога оказывает между его ногами, но удается мне это с большим трудом. — Где масло? — резко спрашиваю я, и у Табаки не остается выбора, кроме как достать пузырек из кармана приспущенных джинсов и протянуть его мне.   Не люблю быть грубым с ним, но иногда он не оставляет выбора. Такое поведение Шакала производит нужный эффект. Это то самое, отчего мне сносит голову, что возбуждает меня. Поэтому временами я и веду себя так, а остальное, ни о чем не догадываясь, доделывает он сам.  Он — моя игрушка, моя цель, мое наслаждение. Только наигравшись с ним, я получу долгожданное удовлетворение. Как хорошо, что не приходится ему это разъяснять. Самостоятельно перевернувшись на бок после того, как я отстраняюсь, Шакал впивается руками в простыню, словно боясь, что я причиню ему боль. И снова мне хочется смеяться. Я улыбаюсь — хорошо, что он этого не видит. Лежа на боку, я просовываю все еще влажный от его слюны палец в него. Мягко и плавно. Кто сказал, что хищник обязан причинять только боль? Гораздо приятнее делать жертву слабой — добровольно подчинять своей воле и уже тогда брать от нее все, что вздумается. Я медленно ввожу еще один палец и после приглушенного стона Табаки присоединяю третий. В полном блаженстве он двигается навстречу моей руке. Но, признаться, не одному ему это доставляет наслаждение — я тоже уже готов взорваться. Это, наверное, странно, но мне нравится владеть им даже таким способом. Он мой, он доволен, и это рождает во мне новый порыв страсти. Больше нет сил терпеть, и я, вынув пальцы, очень бережно вхожу в него. Сначала он выгибается, а потом сворачивается, вжимаясь в простынь, пока я не останавливаюсь. — Все хорошо? — стараюсь сделать голос более мягким. Он кивает, и тогда я начинаю плавно двигать тазом, получая то самое удовольствие, которое хищник получает от полностью подчинившейся ему жертвы, не предпринимающей попыток бежать, а лишь сильнее манящей к себе зверя, желая оказаться в его лапах. Знаю, не совсем та история из животного мира, о которой написано в учебниках, — скорее, немного извращенная мной, — но тем и лучше. Для Шакала, например.  Клянусь, что мне хочется кричать от удовольствия. Зарывшись носом в его волосы, я ускоряюсь, и все негативное, что скопилось во мне, постепенно улетучивается, и становится гораздо легче. Мне нравится, что он расслабляется и начинает действовать. Его рука касается моей головы; издав глухой стон, он выгибается. Крепко сжав Табаки в своих объятиях, кончаю, а он, стиснув пальцами простыни, вместе со мной. И я не чувствую себя, потому что мне необъяснимо хорошо. Все заканчивается: уходят и гнев, и ярость, оставляя только приятное послевкусие. Почему так приятно не может быть всегда? Не знаю, сколько проходит времени, но мы продолжаем лежать, не двигаясь. Я нуждаюсь в тишине, и, благо, он это понимает.  Но радость оказывается недолгой, и это неудивительно — все-таки Табаки невозможно заставить молчать.  — Детка, нам нужно больше практики, — довольно заявляет он. Почему мне кажется, что наша близость — что-то чертовски правильное? Ведь если кто-то узнает, будет осуждать. Никто не поймет, почему хищник не убил жертву. Они смогут лишь догадываться, но никогда не поймут меня, не поймут моего милосердия. Признаться, я и сам этого не понимаю. Но я уже решил, что это правильно. И если сейчас кто-то зайдет и нарушит нашу тишину, я уверен, что кину в него что-нибудь настолько тяжелое, что убьет его или отправит в глубокую кому. Никто никогда не посмеет обидеть мою игрушку, что сейчас нежится в моих объятиях, кроме меня. Потому что только я властен над ним, и он принадлежит только мне.  И к слову о замечании про практику… О, Табаки, конечно же это было далеко не в последний раз.