Часть 1
2 августа 2014 г., 04:47
– Поправьте свою форму, Беккет, – сказал мистер Пауэлл, оглядев меня с ног до головы и, поморщившись, отвернулся.
Да, моя форма выглядела не лучшим образом. Функции в стиральной машине сбились и вместо «деликатной стирки» получилась «для шерстяных вещей» и… В итоге я похож на клоуна.
Сегодня был мой первый полет в качестве бортпроводника, а из-за испорченной одежды я могу быть не допущен на борт самолета. Я обреченно вздохнул, поправляя пуговицы, которые после стирки едва держались на петлях.
Мой первый полет должен был состояться еще два года назад, когда я, двадцатилетним молодым человеком, пришел на курсы бортпроводников. Я всю жизнь хотел летать, видеть мир с высоты облаков и не сомневался в том, что из меня получится пилот самолета. Но, как оказалось, мечтам не суждено было сбыться: зрение мое было ни к черту, поэтому я сменил свою мечту и, решив не отказываться полностью от неба, захотел стать бортпроводником.
Мне очень хотелось попасть в Хитроу – самый крупный аэропорт в Великобритании. Работать там большая честь, но в то же время и большая ответственность. К моему разочарованию в бортпроводниках там недостатка не было. Мне посоветовали поехать во второй по популярности аэропорт – Гатвик. Недолго думая я поехал в Суссекс, где и узнал о курсах бортпроводников.
Моя тяга к небу очень вдохновляла преподавателей. Они называли меня одним из лучших учеников, которые у них были, так как мне все давалось легко: авиационная безопасность, психология, медицина. Единственной проблемой были технические лекции, которые преподавал мистер Пауэлл, тот самый мистер Пауэлл, который сделал замечание по поводу моей формы. Понимаю, как это странно выглядит – парень, который не разбирается в составе самолета, однако это было именно так. И если к девушкам мистер Пауэлл был снисходителен и не особо мучил их инженерными вопросами, то с парней (а я был единственным парнем в группе) он требовал невероятно много. Девушки мне сочувствовали, потому что приходилось зубрить намного больше, чем им, а результаты были абсолютно такие же, как у них, если не хуже. Мистер Пауэлл на дух меня не выносил, но из жалости на экзамене поставил «хорошо», потому что по остальным предметам у меня были только «отлично».
За день до своего первого вылета мне стало очень дурно. Я все списал на нервы и не обращал внимание на боли в животе. За три часа до отлета я не смог подняться с дивана. Меня госпитализировали. Врачи позвонили в аэропорт, сообщив, что в ближайшие месяцы о полетах мне придется забыть. Так я узнал, что моя язва желудка перешла в рак. К счастью он был обнаружен на начальной стадии и врачи предотвратили его распространение. Но с этого дня я моя жизнь изменилась.
Никогда не забуду тот вечер, когда позвонил своей невесте Билли, которая была на стажировке в Лос-Анджелесе, и сообщил ей о своей болезни. Она меня уверила, что прилетит ближайшим рейсом. Через несколько дней я узнал, что Билли больше нет. Это какая-то ирония судьбы: умереть в авиакатастрофе, когда твой жених бортпроводник, ни разу не летавший на самолете.
Когда Билли не стало, я потерял всякий смысл жить дальше. Много раз я пытался покончить с собой, но меня успевали спасти, а потом у меня не осталось никаких сил даже на то, чтобы умереть. Я лежал, прикованный к постели, долго, тупо пялясь в потолок. У меня не было больше целей в жизни, не было мечты. Я хотел только одного: не звонить в тот злополучный день Билли, чтобы она не села в самолет и осталась жива. Я истязал себя мыслями о ней снова и снова, раз за разом видя картинку, как она умирает, и я желал умереть вместе с ней.
Вскоре меня выписали из госпиталя и я вернулся домой, в Лондон. Занялся «чисткой» прошлого: продал нашу с Билли квартиру, ее машину, встретился с ее родителями, которые были единственными, кто навещал меня лазарете, несмотря на то, что им было больно смотреть на меня – это было лишним напоминанием о Билли и счастливых днях, что остались позади.
Я нашел новую квартиру, сам сделал ремонт, лишь бы хоть как-то отвлечься от пустоты, которая засела в моей душе, и продолжил курс лечения, назначенного докторами. Из-за таблеток, что выписали мне, я стал стремительно набирать вес и из привычного тридцать восьмого размера быстро перешел в сорок второй. Если раньше я был худ и высок, то теперь стал парнем «в теле» – без живота и торчащих боков, но внушительным.
Так прошел еще один год (в страданиях, самобичевании и депрессии), пока мне не позвонил один преподаватель из Гатвика и спросил, грежу ли я все так же небом, потому что у них недостаток кадров, а я все еще числился в резерве. Я хотел бы сказать ему, что уже давно переболел этим, но не смог солгать. Грежу. Так же сильно, как и раньше, даже еще сильнее. Я хотел в небо ради себя, но еще больше из-за Билли. Хотел, чтобы она мной гордилась.
Я снова прошел быстрые курсы, чтобы вспомнить то, что изучал двумя годами ранее и пришел к выводу, что эти знания никогда мной не забудутся.
Сегодня мой первый рейс. Я лечу в Дублин, но из-за формы меня могут оставить за бортом. Я опять все испортил. Кручу пуговицу костюма и не могу поднять глаз. Мне очень стыдно.
Слышу цокот каблуков. Это Эллен Чёрч. Сегодня она мой инструктор и страховщик в полете. Я нервно засмеялся. Ей очень повезло с именем. Однако в компании ее не очень-то жалуют, уж не знаю почему.
Она посмотрела на меня, как на блоху, ничего не сказав, процокала дальше, а потом обернулась.
– Ты собираешься работать или мне все делать за тебя?
Я неловко опустил глаза, словно нашкодивший ребенок.
– Да, мисс Чёрч.
Тонкие брови женщины поползли вверх. Она подошла ко мне ближе и внимательно посмотрела мне в глаза.
– Ты со мной заигрываешь?
Я покраснел до кончиков ушей. Это все мой голос. Так уж получилось, что у меня низкий, хрипловатый голос, который, как говорила моя невеста, «словно обволакивал медом». Билли говорила, что она сначала влюбилась в мой голос, а потом уже в меня самого.
«Ты мог бы удовлетворить столько женщин одним своим голосом», – смеялась она.
Я поднял глаза на Эллен, решив посмеяться, и, придав лицу серьезность, ответил: «Да, мисс Чёрч».
Она еще раз посмотрела на меня, а потом развернулась и с гордо поднятой головой процокала вперед.
– Если будешь паинькой, – не поворачиваясь, сказала она, – мы можем разок перепихнуться в туалете.
Не успел я и слова сказать, как сзади раздались взрывы хохота. Это мой сегодняшний экипаж смеется надо мной.
– Сделай что-нибудь со своим голосом, Беккет, – сквозь смех произнес мистер Пауэлл, который будет на борту нашего самолета. – Мы же не хотим, чтобы пассажиры кончали от одного твоего слова.
Снова дружный смех. Я поспешил догнать Эллен Чёрч, чтобы помочь ей загрузить все необходимое в самолет.
– Умоляю тебя, – сказала Эллен, передавая мне мягкий инвентарь: подушки, пледы, – в следующий раз постарайся привести свою форму в порядок. В этот раз я замолвлю за тебя словечко, но больше пощады не будет.
Это было странно. Обычно Эллен никому не делает одолжений.
– Почему вы это делаете? – спрашиваю я, не доверяя ей.
Ее глаза озорно блеснули.
– Мне нравится твоя компания.
Мы с Эллен загрузили питание, разложили буклеты, проверили маски, огляделись вокруг и, кажется, все было сделано лучшим образом.
Она поправила мою форму, которая сидела просто отвратительно, и недовольно покачала головой.
– Н-да, парень, на бортпроводника ты никак не тянешь. Надеюсь, что свою работу ты сделаешь лучше.
Мы встречали пассажиров, помогали им сесть на свои места. Эллен объяснила, как пользоваться масками, а в конце пожелала всем хорошего полета. Потом она дала слово мне, и я повторил весь ее инструктаж, но уже на гэльском языке. Краем глаза я заметил одного старого ирландца, сидящего по левую руку от меня. Он одобрительно кивнул. Мы с Эллен сели и пристегнулись. Я отсчитывал мгновения, когда самолет, наконец, взлетит. От нетерпения у меня тряслись колени.
Эллен истолковала мое нетерпение по-своему.
– Успокойся, – почти нежно прошептала она, – это не страшно.
Знаю, что не страшно, хотел сказать я ей, но не издал ни звука. Наоборот, мне хотелось скорее взлететь. Я закрыл глаза, представляя, как самолет едет по взлетной полосе, набирая скорость, и вот он резко трогается, шасси убираются и мы набираем высоту, скрываясь среди облаков. И есть только мы и небо вокруг. Невероятная картинка.
От фантазий меня отвлекла Эллен, тряся за плечо.
– Взлетели, – кричит она мне в ухо. Только сейчас до меня дошло, что при взлете мои уши заложило.
Мы с ней засуетились. Эллен поставила кофе, а я прошел в кабину пилота, спрашивая, чего бы они хотели выпить. Первый пилот засмеялся, вспоминая утреннюю встречу в брифинге.
– Кофе, пожалуйста. Со сливками и корицей. Через час.
– А мне кофе без корицы, – сказал второй пилот.
Я перевел взгляд на бортинженера. Мистер Пауэлл на секунду отвлекся от дисплея и посмотрел на меня. Я аж вздрогнул. Так он смотрел на меня на лекциях. Я называл это «особенный, всепроникающий взгляд».
– Чай с лимоном, мистер Беккет.
– С сахаром? – нервно сглотнув, спросил я, подавив желание одернуть тугой воротник костюма.
– Без, – вкрадчиво произнес мистер Пауэлл и повернулся обратно к дисплею.
Кивнув, я поспешил вернуться к Эллен.
До сих пор чувствую себя глупым учеником Пауэлла, который абсолютно безнадежен. А еще этот взгляд – «особенный, всепроникающий» – он ни на кого так не смотрит, как на меня. Я действительно почувствовал себя болваном. Может я и есть болван?
– Беккет, ты говоришь сам с собой? – Эллен с любопытством смотрела на меня.
Оказывается, я сказал это вслух.
Покачав головой, я повернулся к пассажирам. На месте G18 девочка беспокойно ерзала в кресле. Я подошел к ребенку и ласково улыбнулся. Девочке было лет девять, она беспокойно теребила свою косичку и стучала коленками по креслу впереди сидящего пассажира.
– Я могу тебе помочь? – спрашиваю у нее. Девочка посмотрела на меня и, наверное, решив, что мне можно доверять, тихо произнесла:
– Я боюсь летать.
– Ты летишь одна?
Она кивнула.
Я слегка дотронулся до ее руки.
– Знаешь, когда самолет взлетал, я представил, что сейчас мы поднимемся до самых облаков, что даже птицы будут завидовать нам – так высоко мы взлетим. А ты о чем думала?
Девочка на секунду задумалась. Ее пальчики наконец-то отпустили косу.
– О том, что забыла в аэропорту фломастеры.
– Хочешь, я тебе их принесу? У меня есть набор фломастеров и в нем огромное количество цветов. А еще могу принести альбом для рисования, – заговорщицки подмигнул, когда девочка улыбнулась, – и чашку горячего шоколада.
Она робко кивнула и я, победоносно улыбаясь, прошел на кухню.
– G18 нужен горячий шоколад… с корицей, – сказал я Эллен, а сам достал фломастеры и альбом для рисования.
– Держи, – протянул девочке альбом. Она с благоговением взяла его в руки, внимательно рассматривая. – Ты очень храбрая, что летишь одна. Открою тебе тайну, – тихо прошептал я ей в ухо. Девочка была вся во внимании. – Это мой первый полет.
Она как будто не поверила мне, я поспешил добавить:
– Правда-правда.
Девочка хихикнула. Я оставил ее с альбомом, а потом принес шоколад. К тому моменту, когда кружка была выпита, девочка была абсолютно спокойна. Это была моя маленькая победа, и я гордился собой. А еще мной гордилась Билли. Я это чувствовал.
Прошел час, я заглянул в кабину пилота и принес экипажу их заказ.
– Спасибо, мистер Беккет, – сказал пилот, беря кружку. – Как дела у пассажиров?
– Все хорошо, сэр.
Мне хотелось рассказать про девочку, но я решил, что не буду этого делать. Пусть это останется в тайне.
Я протянул чай мистеру Пауэллу. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, из-за чего я чуть не разлил весь чай. Меня словно током пронзило, такие горячие у него были пальцы.
– Сэр, – тихо произнес я, чтобы пилоты не услышали, – с вами все в порядке?
– Все в порядке, Беккет.
Но я видел, что это не так. На лице бортинженера проглядывали бисеринки пота. Протянув руку, я потрогал его лоб и убедился, что он был горячим как печь.
Я посмотрел на спину первого пилота. Мистер Пауэлл сильно сжал мою руку, словно говоря, что пилотам знать про температуру не обязательно. Выдернув руку из его горячих пальцев, я сказал, давая понять, что он меня не запугал:
– Я принесу вам таблетку, мистер Пауэлл.
– Не нужно, Беккет.
– Нужно.
И не дожидаясь дальнейших отговорок, пошел за аптечкой. Найдя нужное лекарство, я возвратился в кабину пилота. Кажется, они даже не заметили моего отсутствия. Я протянул бортинженеру таблетки и стакан воды с лимоном, пообещав вернуться через полчаса и проверить, спал ли жар. Мистер Пауэлл недовольно что-то промычал, но таблетки выпил. Я невольно улыбнулся. Он вернул стакан и, забыв обо мне, повернулся к дисплею.
– Температура спала, – радостно объявил я, когда вернулся, как и обещал.
– Знаю, Беккет, а теперь возвращайтесь к пассажирам, – «особенный» взгляд мистера Пауэлла пригвоздил меня к полу намертво. На какое-то мгновение я забыл, как нужно дышать. – Беккет, пассажиры, – чуть тверже напомнил он, заметив мой ступор.
– Да, сэр, – выдохнул я, выбегая из кабины пилота.
Сегодня я какой-то странный. Наверное, из-за того, что это – мой первый полет. Да, именно поэтому.
– Беккет, – раздраженно проворчала Эллен, видя, что я пребываю в коматозном состоянии, – приземляемся. Нужно пристегнуть пассажиров.
Мы с ней помогали людям пристегивать ремни безопасности. Проходя мимо девочки, я заметил рисунок, который она старательно пыталась от меня скрыть. Я радовался, что девочка больше не боится. Уже в аэропорту, на выходе, она протянула мне лист и, ничего не сказав, только помахав ручкой, убежала, вскоре оказавшись в объятьях бабушки.
После «разбора полетов» и сдачи самолета в «нежные» руки бортинженера мистера Пауэлла, я смог, наконец, посмотреть, что было на листе. Девочка нарисовала меня в фирменной форме авиакомпании и воронами на плече, экий Альфред Хичкок на плакате к фильму «Птицы». Внизу, корявым детским почерком было написано: «Мистеру Растину Беккету от Билли».
Билли… Девочку звали Билли.
Я кончиками пальцев прикоснулся к бейджу с крыльями, что был приколот к груди, на котором значилось мое имя.
Ее звали Билли. Это знак. Это знак, что я все сделал правильно.
– Первые благодарности? – раздался за спиной голос мистера Пауэлла. Он сел рядом и посмотрел на рисунок. – Максимально приближен к реальности.
– Таким худым я был два года назад.
Бортинженер неожиданно влепил мне подзатыльник, отчего я чуть не выпустил рисунок из рук.
– Ты не толстый, Беккет. Ты был болен.
Я не поднимал глаз с рисунка Билли. Конечно, я был болен. А еще был в депрессии, потому что моей невесты не стало, а вы об этом даже не догадывались.
– Я рад, что ты смог вернуться. Нам необходимы такие люди как ты.
– О чем вы говорите? – Я осмелился поднять на него глаза. Мистер Пауэлл улыбнулся и протянул мне лист.
– Мы все поставили тебе «отлично». Добро пожаловать в нашу команду.
Я покраснел, не зная куда деваться. То, что Эллен поставила мне «отлично», было очень странно – она никому не ставит «отлично». Но более всего меня радовало, что мистер Пауэлл поставил мне высокую оценку. Получить от него высший балл многое значит. Многое значит для меня.
– Как вы себя чувствуете?
– Нормально. Как вернемся домой, я отдохну, – он поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. – Ты бывал раньше в Дублине?
Я покачал головой.
– Впервые выехал из Англии.
– Тогда собирайся. Мы с командой идем в «Тэмпл бар». Ты обязан к нам присоединиться, Беккет.
– Но я хотел посмотреть на достопримечательности…
– Тогда используй время с пользой. Мы встречаемся в холле гостиницы в восемь.
С этими словами мистер Пауэлл ушел.
Решая воспользоваться его советом, я сразу же поехал в город. В рекламных проспектах было сказано, что каждый приезжий просто обязан посетить Собор Святого Патрика, построенный в честь покровителя Ирландии. Далее я посетил Дублинский замок, Тринити Колледж, где воочию увидел самую древнюю арфу и древнюю священную рукопись, что написана еще до Рождества Христова. После успел посетить музей Джеймса Джойса (я большой поклонник его романа «Улисс») и выпил кофе в парке Блэкрок, когда настало время возвращаться в отель.
Первой, кого я увидел, была Эллен. Она надела великолепное платье, подчеркивающее ее прекрасную фигуру. Эллен поприветствовала меня, поцеловав в щеку. Я удивленно посмотрел на нее, а она засмеялась, дружелюбно хлопнув меня по плечу.
– Ты милый парень, Беккет, – Эллен взяла меня под руку и повела к выходу.
– А где остальные?
– Ловят такси.
Мы вышли из отеля. Мистер Пауэлл ловил такси, а пилоты что-то увлеченно обсуждали между собой.
– А-а, Беккет, – заметил меня мистер Пауэлл, – ну и как тебе Дублин?
– Прекрасный город, сэр, – восторг был написан на моем лице.
– Что успел посетить? – Я ответил. – Поклонник Джойса? Подарю тебе его книгу на Рождество.
Эллен рассмеялась, а я почему-то подумал, что мистер Пауэлл не шутит.
Мы приехали в «Тэмпл бар» в самый пик. Там было много народу, но мы смогли найти местечко в уголке. Мистер Пауэлл достал сигареты и передал пачку по кругу. Я отказался.
Подошла официантка, спросила, что мы будем заказывать.
– Традиционно «Гиннес» и «Джеймсон», – предложила Эллен, все закивали. Я никогда не пробовал ни то, ни другое, поэтому, когда официантка принесла наш заказ, с любопытством испробовал данные напитки.
Виски «Джеймсон» ударил мне в голову после второго глотка. Оказалось, что пить я совершенно не умею. После третьего стакана я увлеченно флиртовал с Эллен, которая, выпив много больше меня, была в трезвом уме. Потом мы целовались. Команда откровенно смеялся надо мной.
– Идем, – устало сказал мистер Пауэлл, помогая мне подняться. – Подышим свежим воздухом.
Выйдя на улицу, мне действительно стало легче. Холодный октябрьский воздух помог прочистить мои затуманенные мозги. Мистер Пауэлл аккуратно придерживал меня, потому как моим ногам он не доверял.
– Н-да, Беккет, ты совсем не умеешь пить, – сделал вывод бортинженер.
– Сэр, – икнул я, – я вообще никогда не пил.
– Сегодня у тебя все в первый раз, – он улыбнулся, придерживая мою голову, чтобы она не запрокинулась назад.
– Сэр… ик… вам нельзя стоять на холоде. Вы можете простудиться… ик… помните, сегодня у вас была температура… В баре слишком жарко, вы, должно быть, вспотели… а, выйдя на улицу, вы… А о чем я говорю? Ах, да, вы можете простудиться, – закончил я свою тираду, полностью забыв, о чем же я только что разглагольствовал.
Зрение мое затуманилось, глаза были наполовину закрыты, от меня разило табаком и виски, и вдобавок ко всему я вцепился в бортинженера мертвой хваткой, чтобы не упасть. Я пытался сосредоточиться на словах мистера Пауэлла, однако ничего не получалось. В нос попал запах виски вперемежку с крепкими сигаретами. Мне не нравится такой запах, но мистеру Пауэллу он очень подходит.
Что он там говорит? Что-то про температуру? Не понимаю. Я вижу лишь его беспрестанно двигающиеся губы. Интересно, а что будет если я…
Слегка приподнявшись, провожу кончиком языка по нижней губе бортинженера. На них отпечатался вкус виски.
«У него нежные губы», – пронеслось у меня в голове.
Не уверен, но, кажется, я сказал это вслух. Мистер Пауэлл прервался на полуслове. Его губы прекратили двигаться. Слышу, как он резко втянул воздух.
– Дышите, – выдохнул я ему в губы, притягивая ближе.
Между нашими губами расстояние меньше миллиметра, но ни один из нас не делает первый шаг. Оба затаили дыхание и чего-то ждем. Я могу думать лишь о его губах и о том, каковы его поцелуи на вкус.
У меня нет сил стоять. Подаюсь вперед, вжимаюсь к нему всем телом, слегка приоткрывая губы. Он пользуется этим и целует меня.
– Майкл!..
Кажется, это был голос Эллен.
Но с уверенностью я сказать этого не могу, потому что в тот момент я потерял сознание.
***
Я проснулся утром из-за того, что затекла шея. Изо рта отвратительно пахло, в голове абсолютная пустота, а вокруг слишком яркий свет. Я попытался перевернуться на спину, но смог лишь ойкнуть от дикой боли. Кто-то подошел, услышав мои стоны. На кровать опустилась Эллен. Она нежно погладила меня по волосам, которые не мешало бы постричь в нормальном салоне, а не дома, перед маленьким зеркальцем, как я обычно делал. – Как ты себя чувствуешь, Растин? – тихо-тихо спросила она, продолжая гладить меня. Спасибо ей большое за то, что она не говорит громко, как обычно делает. – Мисс Чёрч, что… – Эллен, дорогой. Вчера, между первым и вторым стаканом мы решили, что ты называешь меня Эллен, а я тебя – Растин. Вот, прими-ка вот это, – она протягивает мне стакан воды с аспирином и я, слегка приподняв голову, медленно пью, закрыв глаза. – Что случилось? – спрашиваю у нее. – Ты что же, вообще ничего не помнишь? Качаю головой, отчего морщусь. Ощущение такое, будто мозги бьются о черепную коробку. – Ты совсем не умеешь пить, Растин. Напился так, что не мог стоять. Майкл принес тебя сюда. – Майкл? – Смутно знакомое имя, но не могу вспомнить, кому оно принадлежит. – Мистер Пауэлл, – ответила Эллен, и, чтобы уж до меня точно дошло, пояснила: – Бортинженер. Надо же, у мистера Пауэлла есть имя. Мне всегда казалось, что у такого человека как он не бывает имени. Такие как он холодные, спесивые люди, не воспринимают таких как я всерьез. Шестое чувство мне подсказывало, что сегодня лучше не попадаться на глаза Майклу Пауэллу. С помощью Эллен я приподнялся и лег на спину. Такое маленькое действие далось мне с большим трудом. – Тебе звонили из диспетчерской, Растин. Сегодня вечером летишь в Рим. – Спасибо, Эллен, – прошептал я, силясь открыть глаза, но они сами собой закрывались. Рим… Я лечу в Рим-м… – Спи, дорогой, я загляну позже, чтобы разбудить тебя. Какая хорошая женщина, думал я об Эллен. И почему ее не жалуют в Гатвике? Она так добра ко мне. Может, она потребует за свою доброту что-то взамен? Что ж, я с радостью отплачу ей, чем смогу.***
После обеда ко мне вновь заглянула Эллен. Она терпеливо пыталась разбудить меня, а потом ждала, когда я смогу сфокусироваться на ней. Когда я проснулся, заметил, что практически голый. – Не волнуйся. Мне пришлось отнести твою одежду в химчистку. Она уже готова. – Эллен положила чистенький и выглаженный костюм на кровать. – Теперь твоя форма выглядит замечательно. Также я сходила в ателье, они немножко поколдовали. Давай посмотрим, что у них получилось. – Зачем ты это делаешь, Эллен? Эллен Чёрч мило улыбнулась, потрепав меня по плечу. – Ты хороший парень, Растин. И не выводишь меня из себя, – добавила она, подмигнув. Мою форму действительно привели в божеский вид. Теперь она сидела на мне как влитая, и я сразу же из клоуна превратился в настоящего бортпроводника. Эллен довольно присвистнула, оглядев с ног до головы и любуясь результатом своих трудов. – Что ж, стюард, теперь я действительно начинаю тебя ревновать. Забрав остальных, мы поехали в аэропорт. Пилоты, Майкл Пауэлл и я летели в Рим, а Эллен предстояло лететь в Париж. Я обнял ее на прощание, ведь кто знает, когда мы сможем встретиться вновь. – Спасибо тебе еще раз. – Обращайся, дорогой, – она поцеловала меня в щеку и гордо процокала в зал регистрации. Мы вчетвером отправились в брифинг, узнавать количество пассажиров, посмотреть, есть ли какие-то изменения, о которых нам не сообщили, а также пройти мини осмотр у врача. Последнего я боялся как огня. Сегодня утром мне было ой как нехорошо, я боюсь, как бы болезнь снова не вернулась. А еще меня напрягал мистер Пауэлл, потому как он бросал на меня свой «особенный» взгляд, отчего мне хотелось спрятаться в темном углу и не встречаться с ним никогда. Почему он так смотрит на меня? Я что-то не так сделал? Или может по-пьяни сказал ему все, что я о нем думаю? Как же это ужасно – быть в неведении. Последнее, что я помню, это как мистер Пауэлл вывел меня на улицу. Может, меня стошнило прямо на него? Если так, то Эллен сказала бы мне об этом. А Майкл Пауэлл прямо-таки сжигает меня заживо на медленном огне без права на помилование. Что же я такого сделал? – Сэр, – мой голос дрожал, от меня разило испугом за милю, – что-то случилось, сэр? – Разве похоже, что что-то случилось, Беккет? – А взгляд его колючий продолжал накручивать меня на вертеле. – Да, сэр, – чуть более уверенно, ответил я. А что мне терять? Бортинженер всегда терпеть меня не мог. Сейчас ему ничего не стоит вновь втоптать меня в грязь. – Ты ничего не помнишь? – Глаза его сузились, он внимательно наблюдал за изменениями на моем лице. Я покачал головой (а она слегка побаливала). – Сэр, если я что-то сделал не так, простите меня. Я никогда не пьянел, – от нелепости ситуации я не знал куда деться. Оправдываюсь за то, чего даже не помню. – Точнее, я вообще никогда не пил. – Не пил, не курил, – пробубнил мистер Пауэлл себе под нос. – Может, ты еще и девственник? Я покраснел от столь наглого, внезапно заданного вопроса. Мистер Пауэлл, кажется, истолковал мою растерянность по-иному. – Ты что, серьезно?! Господи, Беккет, да ты лондонский святоша, – он поднялся, вышел из здания и направился проверять самолет. – И вовсе я не святоша, – прошептал я, глядя вслед удаляющейся фигуре, – но вам-то что до этого, разве не так, мистер Пауэлл? Злясь на самого себя за то, что не смог сказать это в лицо мистеру Пауэллу, я направился проходить медосмотр. Врач – молодая девушка – не стала слишком долго меня мучить. Посмотрев мою карту, она начала делать пальпацию брюшной области и когда нащупала то самое место, которое невыносимо болело, мне пришлось призвать все свои силы, чтобы не закричать. – Здесь болит? – Ее глаза участливо смотрели на меня. Я постарался расслабиться (о, каких трудов мне это стоило, ведь она держала руку на том месте, где сосредоточилась боль) и выдавил из себя тихое «Нет». Наверное, она мне не поверила. Я был никудышным актером, но все же надеялся, что она допустит меня к полету. – Что же, мистер Беккет, думаю… что вы можете лететь. Я смог вымолвить только несчастное «Спасибо» и поспешил скрыться за дверью, пока она не передумала. Если особо не напрягаться, то боль даже не ощущалась. Она была острой, но вполне терпимой. Приведя в порядок форму, я стал заниматься загрузкой питания на борт. В прошлый раз мы делали это вместе с Эллен, сегодня же этим я занимался один. Это было очень приятное чувство – быть важным и нужным, быть королем на борту самолета. Быть кому-то необходимым. Как той девочке Билли, когда она нуждалась в чьей-то поддержке. Когда я увидел, что девочка больше не боится, то почувствовал, что могу свернуть горы. И я знаю, что буду превосходным бортпроводником. А Майкл Пауэлл пусть катится ко всем чертям! Похвалив себя за смелость, я стал раскладывать инвентарь, проверял наличие всего необходимого, аптечек… А аптечки-то я не забрал с брифинга! Чертыхаясь, вышел в холод и вновь вернулся в аэропорт. Попросил у дежурившего аптечки, а потом завис у автомата выпить кофе. Погода была не очень хорошая, но я привык к такому климату, как-никак в Британии мерзостная погода – это нормально. Через час началась регистрация пассажиров, я вежливо улыбался, помогая им занять свои места, пристегивал ремни безопасности. Первый пилот поприветствовал пассажиров, сказал на какой высоте будем лететь, температуру в Риме, приблизительное время прибытия и пожелал всем приятного путешествия, а потом передал слово мне. Моя первая самостоятельная речь. Набрав в грудь побольше воздуха и улыбнувшись, я начал говорить, жестикулируя в такт словам: – Уважаемые пассажиры! Прослушайте, пожалуйста, информацию о правилах, которые Вам необходимо соблюдать в полете. На борту самолета не разрешается употреблять спиртные напитки, курить – на протяжении всего полета, вставать со своих мест и передвигаться по салону во время руления, взлета, а также снижения и посадки самолета, когда включено световое табло. Запрещается трогать и открывать без необходимости замки и ручки основных и запасных выходов. Основные выходы расположены слева по борту самолета и снабжены надувными трапами. Запасные выходы расположены слева и справа по борту самолета у девятого, двадцать третьего и тридцать второго рядов кресел. Порядок открывания дверей и люков и приведения в рабочее состояние матерчатых желобов и канатов указаны на трафаретах, которые нанесены на двери и люки. На борту самолета к Вашим услугам – свежие газеты и журналы. Благодарим за внимание! Закончив свою тираду, я окинул взглядом пассажиров. Девушки, сидевшие на расстоянии вытянутой руки, смотрели на меня с нескрываемым вожделением. Одна даже призывно улыбнулась, отчего мне стало не по себе. Не смея больше ни на минуту задерживаться рядом с ними, я сел в свое кресло и приготовился к полету. Майкл Пауэлл предупреждал, что мне нужно что-то сделать со своим голосом. «Мы же не хотим, чтобы пассажиры кончали от одного твоего слова», – сказал он тогда. Что сказано, то сказано. Осталось только надеяться, что наглые девицы не зажмут меня где-нибудь в углу. Через час я зашел в кабину пилота и принес им выпить. Я запомнил их предпочтения, чему несказанно обрадовался первый пилот. – Далеко пойдешь, – сказал он, и от его слов мне стало очень приятно. Далее я взялся за чашку, собираясь протянуть ее бортинженеру, наши глаза встретились, но чашка так и не коснулась его руки. Я услышал звук. Самый страшный звук, какой не слышал за всю свою жить. Душераздирающий крик. Чашка с чаем выскользнула из моих пальцев и разбилась об пол. Разбитая посуда – к несчастью, но сейчас мы об этом дружно забыли. Мы с экипажем на какое-то мгновение просто отключились. Через несколько секунд до меня, словно издалека, донесся голос Майкла Пауэлла. – Беккет, не стой столбом! Посмотри, что там! Ну! Только сейчас до моего сознания донесся душераздирающий вопль. Я поспешил обратно в салон и увидел эпицентр этого крика. Это женщина. Беспокойные пассажиры обступили ее со всех сторон. Протискиваясь через толпу, я дошел до нее и в ужасе мои глаза расширились. Она беременна. Нет, не так. Она рожает. Рожает на борту самолета. Я ощутил слабость в ногах, и придержался за спинку кресла. Боже, это что, шутка? Это мой второй полет, и первый самостоятельный. Почему именно сейчас ей приспичило рожать? Стараясь сохранять спокойствие, как нас учили на курсах, я спросил, есть ли на борту врачи. «Господи Иисусе, – молил я себя, – прошу, пусть здесь будет врач, пусть…» Но ответом мне была тишина. Я нервно сглотнул ком в горле. – Что, среди вас нет врачей? Я увидел пару сочувствующих покачиваний головой. Это было мне ответом. Я буду принимать роды. Нет, нас, конечно, этому учили, и у меня даже были отличные отметки по «родам», но мы-то это делали на куклах, а здесь живой человек. Вытирая пот со лба и пытаясь сохранить остатки достоинства, я склонился к роженице. – Мисс… синьорина, вы слышите меня? В ответ раздался истерический лепет на непонятном мне языке. Господи, да что же это? – Синьорина, вы понимаете по-английски? Тарабарщина. Кажется, это итальянский. Но это не тот язык, которым я владею. – Кто-нибудь говорит по-итальянски? – спрашиваю я, хотя чувствую, каков будет ответ, и он мне совершенно точно не понравится. Черт, почему в самолете, который летит в Италию, нет людей, говорящих на итальянском языке?! Медленно вставая, и ругаясь на чем свет стоит, я побрел за аптечкой, водой и чистыми тряпками. «Успокойся, Растин, – шепчу я себе, – ты справишься с этим. Ты обязан это сделать. Ради женщины, ради себя, ради Билли, в конце концов. Ведь ты вернулся сюда только ради нее». Преисполненный мрачной решимости, я вернулся к женщине, держа наготове все необходимое. Я попросил людей отступить на приличное расстояние, так как перенести роженицу не было никакой возможности, привел спинку ее кресла в горизонтальное положение, надел хирургические перчатки, продезинфицировал их, накрыл простынкой ноги женщины и успокаивающе сказал: – Я понимаю, что вы ни слова не понимаете, мисс, но надеюсь, вы знаете, что нужно делать, – я сжал ее руку, как бы давая ей частичку своей уверенности (которой на самом деле не было). Женщина едва заметно кивнула, будто понимая, что я пытаюсь ей сказать. – Тужьтесь. Ребенок жаждал появиться на белый свет. Наверное, это ее второй, а то и третий ребенок. Роды, если я вообще хоть что-то в этом понимаю, проходили очень даже легко (спасибо хоть на этом). А вот в салоне царил бардак. Люди не пристегнуты, ходят, где ходить не нужно, и, если возникнет опасность турбулентности, я буду уволен сразу же, как мои ноги окажутся на земле. Я нарушил все мыслимые и немыслимые правила. Видя, что женщина вполне себе справляется с поставленной задачей, я поспешил сделать все необходимое, чтобы обслужить других пассажиров: подал горячий обед, чай и кофе, раздал прессу и журналы, заполнил необходимые бумаги на кухне и зашел доложить капитану, что мы рожаем. – Кто «мы»? – спросил он, вытаращив глаза. – Я и одна итальянка. Майкл Пауэлл разошелся в истерическом смехе. – Ну и везет же тебе, Беккет. К его радости присоединились и пилоты. Я надулся и поспешил выйти из кабины пилота. Нет бы поддержать меня, а он только смеяться может. Злясь на себя и на бортинженера, я стал собирать грязную посуду, а потом вернулся к итальянке. На ее глазах выступили слезы, она схватилась за мою руку. – Вам больно? Она кивнула и сильнее стиснула мою ладонь. – Все будет хорошо, – нежно зашептал я, надеясь, что мой голос поможет ей успокоиться и продержаться до конца. – Осталось еще немного. Вторя моим словам, женщина закричала. Схватки стали чаще, а периоды между схватками меньше. Не успел я понять, что происходит, как ребенок начал выходить. Ему прямо-таки не терпелось появиться на свет божий. Я мог его понять и всеми силами поддерживал стремление ребенка. – Головка появилась! – объявил я, скорее для себя, чем для роженицы. Пассажиры обступили вокруг нас, мне стоило огромных усилий, чтобы разогнать эту толпу зевак. Хоть я и был накрыт простынкой, чувствовал все взгляды собравшихся. – Тужьтесь! – подгонял я ее. Она рожает уже четыре часа и мне очень бы хотелось, чтобы женщина успела родить до того, как самолет начнет снижаться. – Давайте, мисс! Плечико появилось! Господи, прошу тебя, скорее! Хоть в чем-то Господь пошел мне навстречу. За двадцать минут до снижения, итальянка родила мальчика. Перерезая пуповину, я чувствовал огромную ответственность за то, что даю жизнь новому созданию. Смуглое, голубоглазое чудо кричало в моих руках, а потом успокоилось, с любопытством смотря на меня. Знаю, это невозможно, и я параноик, но мне действительно так казалось. Я протянул женщине малыша и, приведя спинку ее кресла в вертикальное положение, помог ей застегнуть ремень. Далее, рассадил остальных пассажиров по местам и сел сам, как самолет начал снижаться. Стоило мне открыть дверь самолета, пассажиры все как один захлопали. Послышались слова одобрения. Две «возбужденные» девицы нависли на моей шее, говоря, что я герой. Когда все вышли, я подошел к итальянке, расстегнул ремень безопасности и вынес ее из самолета на руках. Я заметил мужчину, который удивленно смотрел на нас. За его руку хватались двое детишек. Я вызвал врачей, пока муж с детьми сидели в зале ожидания. Осмотрев женщину и новорожденного малыша доктора пришли к выводу, что я должен был стать акушером. Мне оставалось лишь посмеяться. Закончив с работой и попрощавшись со всеми, я отправился в отель, где мгновенно заснул.***
Проснулся я от телефонного звонка. Звонил диспетчер, сообщил, что через два дня мне лететь в Лондон. Заказав себе знаменитые итальянские спагетти в номер, я вымылся до белизны, привел в порядок форму и стал смотреть в телевизор, ожидая заказа. Долго ожидать не пришлось. В номер вкатили тележку, только это сделал не обслуживающий персонал, а Майкл Пауэлл. Он был отличном настроении и – ну надо же! – улыбался во все зубы. Я тупо уставился на него, не зная, что сказать. – Тебя можно поздравить, Беккет, с родами ты справился как нельзя хорошо. – Вы доложили начальству о моем промахе? – поинтересовался я, имея в виду тот беспредел, что творился на борту, пока я был занят итальянкой. Мистер Пауэлл выстукивал пальцем по подбородку, приняв задумчивое выражение. – По-хорошему я должен был бы доложить, но все обошлось, а так как это твое первое одиночное плавание, то докладывать об этом нет нужды. Я кивнул, понимая, что он только что спас мою задницу от увольнения. – Я встретил обслугу и сказал, что сам принесу твой заказ. Ешь, спагетти здесь нереальные, не то, что готовят в Лондоне. Кстати, – он наложил и себе добрую порцию спагетти, хотя я не приглашал его отобедать со мной, – тебе звонил диспетчер? Когда летишь? – Завтра утром в Лондон, – зачем-то соврал я. – А я завтра утром лечу в Женеву. – Наверное, там красиво… Я почему-то чувствую жуткую неловкость оттого, что сижу вот так с Майклом Пауэллом, человеком, который меня недолюбливает, и болтаю ни о чем, словно между нами никогда не было недомолвок. Он что-то рассказывал об Уэльсе и Кардиффе, где родился, но я его не слушал. Мне было хорошо в его компании, а что говорит Майкл Пауэлл меня не особо заботило. Я смотрел как он медленно пережевывает пищу, жестикулирует руками, глаза его горели – видно ему нравилась тема, о которой он говорит. Голос его был безумно приятным, он успокаивал меня и в то же время очень волновал. По моему телу разлилась жаркая волна, она остановилась внизу живота, пульсируя и требуя чего-то. Я попытался проглотить ком в горле. Мне очень хотелось выпить, потому, как во рту было сухо как в пустыне. Что же это со мной? Я веду себя так, будто безумно хочу Майкла Пауэлла. Я встрепенулся, отгоняя безрассудные мысли из головы. Я что же, основательно спятил? Мне захотелось мужчину? Притом не какого-нибудь, а Майкла Пауэлла, человека, который на дух меня не выносит? Да я точно рехнулся! Билли умерла два года назад. С тех пор у меня не было женщины. Наверное, это из-за воздержания мне вдруг захотелось… Я даже не могу сказать этого самому себе – до такой степени абсурдно выглядит мое желание! Да, это все из-за воздержания. Именно так. Нужно найти себе девушку. Просто обычный перепих. Нужно… Я задержал взгляд на мистере Пауэлле. Почему он так странно смотрит на меня? Я заметил, что зрачки его расширились настолько, что глаза практически казались черными. – Что… что вы сказали, сэр? – с трудом произнес я, чтобы получить небольшую передышку и привести свои мысли в порядок. Не отрываясь от меня ни на секунду он, словно зачарованный, произнес низким голосом: – День рождение буду отмечать в Кардиффе… – У вас день рождение? – словно пьяный пролепетал я, теряя остатки разума. – Да… Одно единственно слово «да» заставило меня напрячься так, что я невольно стиснул зубы. Нужно бежать отсюда, пока я на безумную голову не натворил дел. Поднявшись с постели и едва шевеля ногами, я произнес: – Мне нужно… Я… Пауэлл, ни на секунду не спустивший с меня глаз, тоже поднялся. – Да, Беккет?.. Я даже не пытался ответить, потому что язык мой заплетался и не мог сформулировать нужные слова. Я будто бы был пьян, однако, это не так. Я был абсолютно трезв. И своим трезвым, но почему-то абсолютно не рабочим умишком, я признался себе, что мое тело хочет Майкла Пауэлла. Это абсолютное безумие, но в этом заключалась шокирующая правда. Мое тело не хотело Эллен, хотя она и предлагала себя, оно никак не откликнулось на «возбужденных девушек», несмотря на то, что они были очень соблазнительны и сами вешались мне на шею. Я хотел Майкла Пауэлла. Пока я осмысливал сие желание, все пытался поймать себя на гомосексуальных порывах, которые могли посещать меня раньше. Однако до этого момента меня никогда не интересовали мужчины, в этом я был совершенно точно уверен. Я был абсолютнейшим натуралом, который, почему-то, в эту секунду, безрассудно желал мужчину. Это не поддавалось объяснению и логике, но необходимо было что-то предпринять. Все мое тело пылало огнем, и если Майкл Пауэлл до меня дотронется, я не смогу удержаться, я не смогу отвечать за последствия. Я даже не смогу сказать, что это произошло на пьяную голову, потому что сейчас я был абсолютно трезв. Мистер Пауэлл был решителен. Он наступал до тех пор, пока я не оказался прижатым к двери его телом. Близость его действовала на меня настолько опьяняюще, что когда его бедра оказались прижаты к моим, он почувствовал, насколько сильно я его хочу. Майкл протянул руку и аккуратно завел за ухо мои непослушные волосы. Прикосновение его пальцев к моему лицу дрожью отозвалось по всему телу, заставляя прижаться к нему еще плотнее, если такое вообще возможно. Он ни о чем не стал меня спрашивать, да и какие тут нужны слова, если все и так понятно. Я почувствовал, что он тоже готов, потому, отдавая себе полный отчет в том, что делаю (а завтра я буду об этом ой как сильно жалеть), я потянулся к нему.***
Я проснулся за пару минут до рассвета. Потянувшись на кровати и растерев ноющую спину и ягодицы, обернулся и посмотрел на другую сторону. Спиной ко мне, накрывшись до подбородка одеялом, спал Майкл. Да, кажется после того, что произошло, я могу называть его по имени. А что произошло… об этом без стеснения невозможно и вспоминать. Как и предсказывал накануне, мне было безумно стыдно за то, что я натворил. Чувствовал себя настоящим болваном, а еще и трусом, потому что собирался сбежать от него как можно быстрее. Утром у Майкла рейс до Женевы, а я еще на день останусь в Риме, чтобы как следует все обдумать. Впрочем, о чем думать? Если только о том, как бы мне избегать Майкла дальше. Об этом я позабочусь по возвращении в Лондон. Стараясь не шуметь, я принял душ, переоделся в форму бортпроводника, взял свои вещи и спустился вниз. На стойке сказал, что если меня будет кто-то спрашивать, то я улетел в Лондон. Мне кивнули, обещая, что выполнят просьбу, а сам я поймал такси и уехал в другой отель, где пролежал еще сутки, ломая голову над тем, почему все это произошло. А итог сей поступка был очень прост: несмотря ни на что мне, черт возьми, хотелось повторения.***
Вернувшись в Лондон я первым делом узнал свое расписание полетов и с кем мне предстояло лететь. Рейс до Филадельфии. Там бортинженером был Майкл Пауэлл. Я попросил в этот день заменить меня кем-то другим, сославшись на поход в больницу. Мне уступили и отдали рейс до Копенгагена. Майкла Пауэлла там не было. Знаю, я веду себя как последний трус, но пересекаться с Майклом у меня не было никакого желания. Нет, желания у меня хоть отбавляй. После нашей с ним ночи мне стало только тяжелее, но я не хотел связывать это с Майклом. Я пообещал себе найти девушку. Может быть, стоит присмотреться тщательнее и найти ту, которую я смогу полюбить. А Майкл… Это было секундное помутнение. Только почему-то «секундное помутнение» затягивалось, оставляя только пустоту внутри. Вот из-за всех этих мыслей мне не хотелось встречаться с Майклом. Даже не знаю, что бы я мог ему сказать… «Это была ошибка» – да, возможно. «Этого больше не повториться» – как бы мне ни хотелось это сказать, я не уверен в том, что это было бы правдой. «Давай забудем» – самая глупая фраза, которую можно сказать. Как двое мужиков трахаются забыть невозможно. Из чего следует, что сказать Майклу мне совершенно нечего. Поэтому лучше с ним не пересекаться. Потом, со временем, когда меня отпустит, я, возможно, смогу с ним встретиться, но не сейчас.***
Дни потекли стремительно. Почти каждый день я летал, посещал другие страны, которые раньше были для меня недосягаемы. Я почти не бывал дома, заглядывая туда лишь для того, чтобы расплатиться за квартиру и вновь отправлялся в другой конец мира. В конце ноября я встретил Эллен Чёрч. Она загорела, отрастила волосы и смотрелась великолепно в новом образе. Эллен была рада встретиться со мной в аэропорту Барахас в Мадриде. Я как раз разговаривал с одним из пилотов, с которым предстояло лететь, как услышал знакомый английский говор: – Так и знала, что встречу сегодня кого-то из моих знакомых! Я закружил ее в объятьях, радуясь нашей встрече. – Привет, Растин. Вижу, ты втянулся в работу. Тебя совсем не видно в Лондоне. – Да, – я размял шею, которая внезапно затекла и сделалась каменной, – работы много. – А мы тут недавно с ребятами отметили день рождения Майкла. Представляешь, ему тридцать один, а такое ощущение, что он уже лет двадцать как работает в Гатвике. От одного упоминания его имени мне стало тревожно. – Я слышал, он собирался в Кардиффе отметить день рождение. – Так оно и есть. – Эллен подвела меня к креслам и налила себе кофе. – Мы просто решили устроить ему сюрприз, прежде чем он вернется домой. Хотели позвать тебя, но ты уже улетел в Париж, так что не срослось. И, слава богу, подумал я, что не срослось. Мы говорили о всякой ерунде, пока Эллен заговорщицки не прошептала: – Знаешь, дорогой, у меня есть один маленький секрет, о котором я никому еще не рассказывала, но вот с тобой мне очень хочется поделиться. Почему-то я подумал, что это связано с Майклом, но оказалось это совсем другое. – Я увольняюсь. Кажется, я открыл рот от удивления. – Ты серьезно? – она кивнула. – Но зачем? – Мне сделали предложение, дорогой, и я согласилась. – Это же замечательно, Эллен. Поздравляю! – совершено искренне обрадовался за нее. Замечательная женщина. Понять не могу, почему ее недолюбливают? – Спасибо, Растин. Я объявлю об этом на Рождество, поэтому прошу тебя, в этот день обязательно быть в Гатвике. Нет-нет, – прервала она меня, боясь, что я откажусь, – пожалуйста, Растин, ты обязательно должен прийти. Ты передо мной в долгу, помнишь? – она подмигнула, я засмеялся. Теперь я понимаю, почему ее недолюбливают. – Ты никогда не забудешь про форму, так? – Никогда. Мы еще выпили с ней по кружке кофе. Она взяла с меня клятвенное заверение прийти на Рождество. Я пообещал. Мы с ней тепло попрощались и встретились снова лишь в Рождественский вечер, когда Эллен объявила о своей помолвке и уходе из авиакомпании. По-моему все искренне удивились ее решению. Сотрудники сначала не поверили ей, посчитав, что Эллен их разыгрывает, но увидев по ее лицу, что это не так, кинулись обнимать и поздравлять. Я отошел в сторонку, наблюдая за этой картиной. Здесь были все. Не хватало только Майкла. Девушка из диспетчерской сказала, что у него сегодня появился срочный рейс. Работать на Рождество… Кажется он тоже предпочитает прятаться. В расстроенных чувствах я отошел к именным ящикам, куда приходила вся моя корреспонденция. Открыв его, я увидел, что там лежала книга. Не было ни упаковки, ни подписи. Лишь на обложке было написано «Улисс. Впервые без сокращений. Тираж ограничен». Мое сердце ёкнуло вниз, попутно делая сальто. Без сомнений – это книга Майкла. Он сам сказал, что подарит мне ее на Рождество. Трясущимися руками открываю первую страницу. Пахнет свежей типографской краской. Только из печати. – Майкл, – болезненно вырывается имя из моей груди. Я чувствую себя ужасно одиноким. Так одиноко мне было лишь однажды, в больнице, когда мне сообщили, что Билли больше нет. – Что же это со мной?.. – Растин, – тихий голосок Эллен слышу из-за спины. – А я везде тебя ищу. Что ты здесь делаешь совсем один? – Я… Да вот, мне книгу подарили. Она взглянула на обложку. – М-м… Редкая вещица, кажется. Кто подарил? – Не знаю, – соврал я, но видно неудачно. Врать у меня всегда плохо получалось. Однако Эллен поверила, и спрашивать не стала. – Растин, ты не мог бы выполнить одну малюсенькую просьбу? – Все что угодно, – с готовностью согласился я. Это будет мой последний подарок Эллен. – У меня завтра должен был быть рейс до Лос-Анджелеса, но как видишь, я на него не попаду. Ты не мог бы заменить меня? Только перед этим нужно оповестить диспетчеров. – Почему бы и нет? – Все равно я не собирался праздновать Рождество. Я обещал заехать к родителям Билли, поздравить их, а потом поехал бы к себе домой, выпил молоко с печеньем и поджидал бы эльфов, пока не засну перед телевизором. – Спасибо, дорогой, – она легонько чмокнула меня в губы, и вытерла с них следы помады. – Прости, что так целомудренно, милый, но теперь я занятая женщина. Я засмеялся. – Я буду по тебе скучать, – и не лукавил, говоря это. Эллен Чёрч была замечательным человеком. Одним из лучших, кого я знал. – Ох, прекрати Растин, а то я сейчас расплачусь, – она вытерла слезы из уголков глаз. – Идем, напьемся. Не артачься, я хочу, чтобы ты напился. Мне хочется запомнить тебя именно таким – в стельку пьяным стюардом. В стельку пьяным Эллен не смогла меня запомнить, зато я ее запомнил именно такой. Мы гуляли до рассвета, я выпил лишь бокал шампанского, говоря себе, что больше пить не стоит, если я не хочу попасть в историю. Утром я приехал в Белгравию, где жили родители Билли. Они встретили меня с распростертыми объятьями, как родного сына, которым мне так и не суждено было стать. Мы сели за стол. Я вызвался помочь миссис Джонс на кухне. Через несколько минут мы традиционно поставили на стол индейку, а мистер Джонс прочитав молитву, благополучно отрезал первый кусок, положив его в мою тарелку. За тихим семейным застольем протекали минуты. Родители Билли были добры ко мне и с любопытством слушали о моих рабочих буднях. Они задавали вопросы и искренне, вместе со мной, переживали уход Эллен. Пока я рассказывал, у меня была возможность понаблюдать за четой Джонс. Про себя я отметил, что миссис Джонс постарела. Она сильно похудела, а глаза ее казались пустыми и печальными. Мистер Джонс держался молодцом, но я чувствовал, что мое присутствие их немного беспокоит. Я напоминаю им о Билли. Два Рождества назад мы сидели вот так, за одним столом, и по правую руку от меня сидела их дочь. Я не могу их винить. Мне самому больно на них смотреть, ибо в их лицах я вижу знакомые черты: серые глаза миссис Джонс, высокие скулы мистера Джонса – все это было и у Билли. Мистер Джонс звякнул вилкой, и этот звук отвлек меня от созерцания их лиц. Отец Билли был прямым человеком и не стал ходить вокруг да около. – Как ты, сынок? Выглядишь не очень хорошо. Да, сегодня был не самый лучший день – это день-напоминание о том, что давно ушло. – У меня снова начались боли в животе, – и это чистая правда. Мне было тяжело сидеть, я старался дышать медленно, так боль не очень сильная. Миссис Джонс побледнела. Ее рука коснулась моей ладони. – Ты обращался в госпиталь, Растин? Я покачал головой. – Работа отнимает все свободное время. – Это наполовину правда. Я могу отпроситься с работы и сходить в больницу, но мне не хотелось проходить через эти процедуры вновь. В последний раз, когда это произошло, я мечтал умереть. Я не хочу снова вспоминать это. – Не надо так, сынок. Ты должен беречь себя, – сказал мистер Джонс. Он был очень взволнован. – Ты же знаешь, как мы переживаем за тебя, Растин. Мы хотим, чтобы ты был счастлив. Я печально усмехнулся. – Счастлив… Не уверен, что смогу когда-нибудь… – Прошло два года. Нужно начать жить дальше, – истинная правда и очень хотелось согласиться с мистером Джонсом, но я продолжал молчать, лишь печальная улыбка тронуло мое лицо. Миссис Джонс нежно дотронулась до моей щеки, из-за чего мне очень хотелось плакать. Сидя в гостиной, в окружении двух близких мне людей, которые искренне любят меня, я чувствовал себя ужасно одиноким и несчастным. Я чувствовал себя больным. Чувствовал, что не должен здесь быть, чтобы не заразить и их, этих добрых людей, своей болезнью. – Не надо… Я убрал ее руку и отвернулся к окну. – Зачем вы пригласили меня? – не оборачиваясь, спросил я. – Вы же видите, что ничего не получается. Нам всем тяжело смотреть друг на друга. Это хуже пытки. – Это не меняет того обстоятельства, что мы любим тебя, сынок. Как бы нам ни было больно, ты единственный, кто нам с Терезой дорог. И мы хотим, чтобы ты был вновь счастлив. – Мы с мистером Джонсом видим друг друга каждый день, Растин, и ты прав, это хуже пытки, но пусть эта пытка продолжается вечно, лишь бы он всегда был рядом со мной. – Мы смирились, сынок. Ты тоже должен это сделать. Хватит жить прошлым. Я повернулся к ним, по моим щекам текли слезы. Столько печали, но вместе с тем и любви было на их лицах, что я не смог удержаться и всхлипнул, закрыв лицо ладонями. – Сынок… Мистер Джонс обнял меня. Я чувствовал, что он сам едва сдерживается, чтобы не заплакать. – За что же вы так любите меня? Зачем я вам нужен? – выдавливал я эти риторические вопросы, ответы на которые мне совершенно не были нужны. Я знал, что нужен им, знал, что они любят меня просто ради меня самого. И это было очень важно для меня. Когда я немного успокоился, мистер Джонс спросил: – Может быть, тебе кто-то приглянулся, сынок? Ох, этот человек всегда был прямым и не стеснялся этого своего качества. Я пожал плечами. Как же им объяснишь, что я заинтересовался мужчиной? Я, тот человек, что собирался жениться на их дочери. Мистер и миссис Джонс переглянулись. Кажется, на их лицах было написано облегчение. – Ты не уверен, Растин? – Я не знаю, как об этом сказать. – Говори, как есть сынок. Ты же знаешь, мы очень хотим счастья для тебя. – Это… это трудно… Я не знаю, как… Они не давили на меня и не подгоняли с ответом. Джонсы застыли на месте, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть меня и мои мысли. – Боже… Это так сложно. Кажется… Кажется я заинтересовался… мужчиной. Я боялся поднять глаза, так страшно стало в этой оглушительной тишине. Чета Джонс молчали, а я не смел открыть рта. Господи, зря я это сказал. Это слишком для них. Это слишком даже для меня. – Это взаимно? – внезапно раздался голос мистера Джонса. Я резко поднял глаза, словно не веря, что он заговорил со мной, да еще и без осуждения в голосе. – Сэр? – я еще не до конца осознал то, что он задал мне этот вопрос. – Это взаимно, сынок? – повторил он снова, внимательно глядя на меня. Вилка миссис Джонс застыла в воздухе и замерла на полпути. – Не знаю… Это… Я никогда… То есть мужчины не… – Тебе никогда не нравились мужчины до него, – закончил мою мысль мистер Джонс. Я облегченно кивнул. В разговор включилась миссис Джонс, отложив свою вилку. Сейчас всем нам не до еды. – Расскажи нам про него, Растин. – Мы работаем вместе. – Неужели я им это рассказываю? Не знаю, стыдиться мне или расслабиться и забыть о смущении. – Он бортинженер. Когда я учился, он был одним из моих преподавателей. – Значит, ты давно его знаешь? – О, сэр, я не… Надеюсь, вы не подумали, что я увлекся им еще тогда, когда Билли… когда она была жива? Нет-нет, я абсолютно нормальный парень. Я всегда любил вашу дочь. Но это… Я не знаю, когда это со мной началось. Господи, я так запутался. Я помассировал виски, чтобы хоть как-то унять головную боль. Низ живота жгло, потому что я забыл, как нужно дышать, чтобы избежать резкой боли. Ко всему этому прибавилась еще одна боль. Тоска. Я не видел Майкла два месяца, и только его книга, лежащая в моей сумке, напоминает мне о том, что он где-то есть. – Сынок, мы не выбираем тех, кого любить. Никогда не узнаешь, кто станет тем самым человеком. Я усмехнулся, не веря в то, что это говорит мистер Джонс. – Я, возможно, гей, а вы говорите об этом как ни в чем ни бывало. – Одевайся хоть в платье, Растин, если это делает тебя счастливым, – миссис Джонс нежно улыбнулась. Это улыбка матери, которая всегда поддержит своего ребенка. – Главное, чтобы платье было симпатичное, – добавил мистер Джонс, и я не удержался от смеха. Я рассказал им все про Майкла Пауэлла: о том, как мы встретились впервые на его технических лекциях и до того момента, как получил в подарок книгу. Разумеется, пикантные моменты я опустил, не желая углубляться в то, что знать им в принципе не нужно. – Значит Пауэлл… – мистер Джонс постучал пальцем по подбородку, будто решал важнейшую задачу. – Знаешь, что, сынок, я думаю тебе пора с ним встретиться. Не смотри так на меня, я серьезно. Он валлиец, а валлийцы люди хорошие, посмотри на нас с Терезой. – Я уверена, что ты ему нравишься, Растин. Возможно, даже больше чем нравишься. Ты привлек его внимание еще на курсах, а сейчас… сейчас он, должно быть, влюблен в тебя. Влюблен. Это слово так и хлыстнуло меня по животу. Я скорчился в три погибели, чуть не упав со стула. Миссис Джонс кинулась помочь, уложив меня на диване. – Растин, это что, снова началось?.. – Нет, нет. Все нормально. Я просто… Что «я просто» придумать не смог. – Тебе нужно в больницу, – мистер Джонс решительно потянулся к телефону. – Нет! – выдохнул я и резко сел на диване. Обжигающая боль снова прошлась по моему животу, отдаваясь в пояснице. – Я в порядке. Правда, в порядке. Мне нужно на работу. У меня сегодня рейс до Лос-Анджелеса. – Это же самоубийство, сынок! Как ты полетишь в таком состоянии? – А если снова начнется приступ? – продолжила мысль мужа миссис Джонс. – Все будет хорошо, – я поднялся и неловко приобнял их, стараясь игнорировать боль. Они не должны волноваться за меня. Я не стою их переживаний. – Я навещу вас, как только появится возможность. – Опять ложь? А может, нет? После сегодняшнего разговора что-то изменилось. Мне как будто стало немного легче смотреть на них. Попрощавшись с Джонсами, я поехал в аэропорт. Перелет в Лос-Анджелес был долгим – целых одиннадцать часов. Столько времени как раз хватит на то, чтобы обо всем подумать. Подумать о словах миссис Джонс, мистера Джонса. Подумать о том, что мне делать дальше и, наконец, подумать о том, кто я есть и что мне нужно. Я встретился с экипажем, сказал, что заменяю уволившуюся Эллен. Мы немного поговорили о ее внезапном уходе, а потом разбрелись выполнять свои обязанности. Мои руки делали всю работу механически, четко отработанными движениями. У меня не было сил думать о чем-то кроме количества салфеток, чистоты туалета и мягкости подушек, за что я был безмерно благодарен своей работе. Пассажиров было немного. Всего тридцать человек, из них только трое взрослых, остальные – дети. Мне нравилось иметь дело с детишками. Вопреки устоявшему мнению я считал их самыми приятными пассажирами после старушек. К моему удивлению среди юных пассажиров была одна моя маленькая знакомая. Когда я подошел пристегнуть ее, она трепала свои косички. Как и в прошлый раз. – Привет, Билли, – поздоровался я с ней, даже не надеясь, что она вспомнит меня. Однако я ошибался. – Привет, мистер Беккет. Вам понравился мой рисунок? Я приложил руку к сердцу и честно сказал, что рисунок ее мне очень понравился и что ношу его с собой как символ удачи. Девочка так и расцвела, услышав это. Билли прекратила дергать свою косу. – Ты больше не боишься летать? – Она покачала головой. – Летите на экскурсию? – Кивнула. Немногословная девочка. – Когда взлетим, я принесу тебе горячий шоколад, договорились? – Она улыбнулась. Я принял это как знак согласия. Пройдя по рядам, я пристегнул остальных детишек, а потом и взрослых. Я остановился у кресла пожилой женщины. Кажется, это бабушка Билли. Я видел ее в прошлый раз в аэропорту, когда она встречала внучку. Улыбнулся и спросил, удобно ли ей. Она тоже улыбнулась. Эта улыбка мне напомнила о другой женщине, у которой тоже была когда-то родная душа по имени Билли. – Благодарю, все нормально. – Голос женщины был скрипучий, наверное, она болела. – Хотите, я принесу вам чашечку чая с медом? Она кивнула и закрыла глаза, вздыхая. – Билли мне рассказывала о вас, мистер Беккет, – сказала она, все также не открывая глаз. – Вы ей помогли. – Это моя работа, мэм. Не смея больше тревожить ее, я произнес вступительную речь, пожелал всем приятного полета и пристегнулся сам, готовясь к вылету. Я никак не мог выкинуть из головы Билли и ее бабушку. Совпадение ли, что они оказались на борту этого самолета, что летит в Лос-Анджелес? Почему они не вылетели из Дублина? Ведь они живут там, если я ничего не путал. Как и обещал, после взлета я принес Билли горячий шоколад, а ее бабушке чай с медом. Также я обслужил других детишек, раздал им альбомы и фломастеры, чтобы им было чем себя занять в следующие одиннадцать часов, а потом зашел в кабину пилота, чтобы сообщить, что все нормально, а также узнать насчет обеда. Едва лишь я зашел внутрь, как сердце мое забилось как сумасшедшее. Я увидел только спину, а меня уже бросило в жар от его близости. Кажется, Майкл испытывал тоже самое, я не сказал ни слова, но он повернулся ко мне. Зрачки его расширились, стоило ему посмотреть на меня. Я вспыхнул, вспоминая Рим. – Эм… Сэр, – обратился я к первому пилоту, стараясь не коситься на Майкла, – я хотел узнать насчет обеда. – Какой же хриплый оказывается у меня голос. Я будто впервые услышал его со стороны. Теперь я понимаю, о чем неоднократно говорила мне Билли. – Через два часа, мистер Беккет. Обед на ваше усмотрение. Я не привередлив, – сообщил пилот. Второй пилот попросил принести что-нибудь сладкое к чаю. Я посмотрел на Майкла. Все это время он смотрел только на меня, забыв о своих радарах, с которых он, по идее, не должен сводить глаз. – Тебе понравился подарок? – спросил он вместо того, чтобы сделать заказ. В кабине стало слишком жарко. Я чувствовал, как по спине пробегает дорожка пота. – Что вам принести, мистер Пауэлл? Может быть, чай? – От меня за милю несло страхом и возбуждением, но я продолжал выполнять свою работу несмотря ни на что. – Чай. – Одним этим словом он давал понять, что со мной еще не закончено и нам придется поговорить. Я кивнул и поспешил убраться оттуда, пока совсем не потерял над собой контроль. Возможно ли такое? Возможно ли, что я все эти два месяца неимоверно скучал по нему, а стоило его увидеть, как все стало на свои места? Что все то время, что избегал его, я тосковал по нему всеми фибрами своей души? Неужели я и в самом деле влюблен в него?.. Зажегся свет. H12 хотели получить подушку, и я с радостью поспешил к ним, благодаря за то, что они отвлекли меня от дум. Я старался не подходить к кабине пилота ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Боялся, что если подойду к двери, она распахнется, появился Майкл и я пропаду. Я не готов был к разговору с ним. Только не сейчас, когда в моей душе смятение, когда не знаю, что ему сказать. Также я не был уверен, хочу ли я услышать то, что скажет сам Майкл. Если он скажет, что то, что произошло в Риме, ничего не значит, я сгорю от стыда и унижения, а если он скажет, что чувствует нечто большее… Я не знаю, что смогу сказать на это. Одно я знаю точно, когда мы решимся на разговор, я хочу рассказать ему о Билли. Наверное, это не правильно, но я очень хочу, чтобы он понял мои чувства. Быть может, рассказав о ней, я смогу лучше разобраться в моих чувствах к нему, Майклу. Через два часа после вылета мне все же пришлось открыть дверь кабины пилота, чтобы принести экипажу обед. – Как по часам, мистер Беккет, – одобрительно хмыкнул первый пилот. – Спасибо, сэр. – С детишками все нормально? – Да, сэр. Я повернулся к Майку, отдавая ему чашку. Как бы мне не хотелось, но на этот раз никакая беременная итальянка не поможет мне. Наши пальцы соприкоснулись. Майкл слегка провел большим пальцем по моему запястью. Я на мгновение прикрыл глаза, ощущая все в трехкратном размере: я представил, как по венам пробегает ток, как он мчится по направлению к моему сердцу, и, достигнув его, сердце вспыхивает, зажигаясь огнем. Я ясно представил это и ужаснулся от понимания того, что произошло со мной за эти два месяца. Я был влюблен. Когда я пришел в себя, Майкл преспокойно пил чай, глядя на экран. Я незаметно вышел, пораженный своим открытием. Наверное, на лице моем было написано смятение, потому что, проходя мимо Билли, девочка окликнула меня. – Что с вами? – Ее серые глаза выдавали озабоченность. – Я влюбился, – тихо, почти не открывая губ, прошептал я, присев на корточки рядом с креслом девочки. – Это взаимно? – Где-то я уже это слышал. – Да, – не секундочки не сомневаясь, ответил я. Я был уверен в чувствах Майкла как никогда раньше. И не имеет значения, что он не сказал еще об этом. Я чувствовал, что это действительно так. Билли погладила меня по щеке. Так часто делала ее тезка, когда она пыталась меня подбодрить. Серые глаза девочки блестели от переполнявшей ее радости. – Не вздумайте жалеть об этом, – нешуточно сказала она, не отнимая своей руки от моей щеки. – Никогда, Билли, – абсолютно серьезно ответил я. Она кивнула, довольная моим ответом и вернулась к рисованию. Я заметил, что она вновь рисовала меня. К одиннадцати часам дети стали совсем тихими. Я раздал подушки и одеяла, помог перевести кресла в горизонтальное положение и потушил свет. Бабушка Билли спала беспокойно. Я принес ей кружку теплого молока с корицей. Мама всегда давала его мне, когда я не мог заснуть. Старая женщина поблагодарила меня и, вскоре, ее сморил сон. Меня же сон никак не хотел навещать. Я люблю долгие перелеты и всегда пользуюсь мгновением, чтобы вздремнуть, но сегодня, видимо, был не мой день. Я заполнил все бумаги, перемыл посуду, пересчитал количество крошек на тарелке, но ничего из этого не способствовало моему сну. Где-то спустя часа два я проснулся от тычка в спину. Должно быть, я все-таки смог на какое-то время вырубиться, потому как шея моя затекла от неудобного положения. Надо мной склонился Майкл. Он накрыл меня одеялом. Пытаясь прогнать остатки сна, я сфокусировался на его лице. – Давно ты здесь? – спрашиваю у него. Его пальцы уверенно прикоснулись к моей шее, массируя ее и заглушая боль. – Некоторое время. Я собирался перенести тебя на удобное место, но не хотел беспокоить. – Все нормально, – медленно поднявшись и слегка поморщившись от боли в нижней части живота, я прошел на кухню. Майкл пошел за мной. Я налил нам обоим чай и, устроившись поудобней у иллюминатора, в тишине стали пить. Назревал разговор. Оба это знали, но оттягивали неизбежное. Мы старались не шуметь, словно боялись привлечь друг к другу лишнее внимание. Майкл отложил чай, так и не выпитый до конца, и повернулся ко мне. Мне пришлось сделать то же самое. – Я получил твой подарок, – начал я с нейтральной и безопасной темы. Майкл это понял и поддержал ее. – Пришлось простоять в огромной очереди, чтобы достать ее. Рад, что тебе понравилось. Я вздохнул, зная, что придется начать говорить о более важном, чем рождественский подарок. – Я избегал тебя, – он кивнул, давая мне возможность продолжать говорить. – Не хотел, чтобы мы пересекались. И если бы я знал, что ты на этом самолете, то не полетел бы, несмотря на то, что обещал. – Майкл ничего не говорил, только внимательно смотрел на меня. – Я не знаю, что тогда произошло. Вернее знаю, – нервно засмеялся я, глядя на манжеты рукавов, – но не знаю, как оно появилось. – Оно? – Желание, – выдавил я из себя. Пора начинать называть вещи своими именами. – Я захотел тебя. Со мной такое было впервые. То есть, – осекся я, – я не девственник, нет. Я имею в виду… – совсем запутавшись в своих мыслях, я не знаю, что хочу ему сказать, а Майкл не собирался мне помогать. – Я имею в виду, что мужчинами я никогда не интересовался. Господи, я несу чушь, – с мольбой посмотрел в глаза Майкла, надеясь, что он понимает, что я пытаюсь ему сказать. Он понимал. – У меня была невеста. Два года назад. Ее звали Билли. Я как раз оканчивал курсы, и мы собирались пожениться после моего первого полета. Накануне вылета я попал в больницу с язвой желудка, которая, как потом сказали мне врачи, давно была не язвой, а раком. Его обнаружили на ранней стадии, и мне удалось излечиться, – я почувствовал, как Майкл сжал мою ладонь. Он не знал о том, что я болел. Точнее знал, но не знал, что болезнь была настолько серьезной. – Билли в то время была на стажировке в Лос-Анджелесе. Когда ей позвонили, она сказала, что прилетит первым же рейсом. Ее самолет разбился, – я вздохнул, вспоминая те дни, находясь, словно в чистилище: я не был ни жив, ни мертв, только и мог, что лежать, глядя в потолок и молить об избавлении. – Это был самый ужасный год в моей жизни. Я хотел умереть. Я пытался умереть. Но мне не позволяли, постоянно спасая жизнь. В конце концов, я смог оправиться, насколько это вообще возможно. Я пытался себя чем-то занять, хоть чем-то, лишь бы перестать думать о ней. Я очень ее любил, но у меня более не было сил думать о Билли постоянно. Так, с разборами полетов, прошел еще один год, когда мне позвонили из Гатвика и предложили работу. Это была первая радостная новость за эти два года. Ты представить себе не можешь, Майкл, я, наконец, обрел цель. У меня было что-то, что двигало меня, что заставило вновь почувствовать себя живым человеком. Я ведь всегда хотел летать, Майкл. Небо влекло меня с рождения и потому я с радостью, не раздумывая, согласился. Задумывался ли я о том, что странно было согласиться на такое предложение, ведь моя невеста умерла в авиакатастрофе? Отчего-то не задумывался. Я был уверен, что Билли поддержала бы эту идею. Она всегда хотела, чтобы я смог осуществить свою мечту. Как же я был счастлив снова переступить порог аэропорта, Майкл! Я действительно почувствовал себя живым, впервые за два года улыбнулся. Правда особой радости я не испытывал сидя вновь на твоих лекциях. – Майкл сделал вид, что он злится, я засмеялся. – Ты ведь меня терпеть не мог. Постоянно опускал меня перед всеми. Мне приходилось учить вдвое больше, а я все равно не слышал и слова доброго от тебя. Ты только сидел и буравил меня взглядом. Честно, пару раз я хотел бросить все к черту, но вовремя останавливался. Из-за тебя, Майкл, Гатвик мог бы лишиться своего лучшего ученика. Нет, подожди, расскажешь потом, почему ты это делал. Раз уж мой язык развязался, я хочу рассказать все до конца. Честно признаюсь, я ненавидел тебя, Майкл. Так сильно ты изводил меня нотациями и упреками, а еще своим снисхождением. Не помнишь? Ты поставил мне «хорошо» на экзамене, и добавил: «Только потому, что у вас «отлично» по другим предметам». Я хотел убить тебя в ту секунду. Я не знаю, в какой именно момент все изменилось. Может после Дублина. Я не помню, что тогда произошло, и что такого я тебе сказал… Прошу тебя, не перебивай меня. Я был в стельку пьян и вообще ничего не помню о том дне. Но думаю именно в тот вечер мое отношение к тебе начало меняться. А после Рима… После той ночи я запретил себе видеться с тобой. Я боялся, что это могло произойти снова. И более всего, я боялся, что мне вновь это понравится. Я уже сказал, что мужчины меня никогда не интересовали, но ты… В тебе есть что-то такое, Майкл, что... – Боже, дай мне сил сказать это, – что привлекает меня, волнует и заставляет желать увидеть тебя снова и снова. Увидев тебя сегодня вновь, я понял, что мне безумно тебя не хватало. Майкл притянул меня к себе, я с радостью положил голову ему на плечо, вдыхая сосновый запах, что впечатался в его одежду. Он запустил пальцы в мои волосы и выводил немыслимые узоры. Закрыв глаза, я представил себе эти узоры. Они успокаивали меня. – Это было не так уж и трудно, да? – прошептал Майкл мне в ухо. Я услышал смешинки в его голосе. – Да пошел ты, – буркнул я, всем видом пытаясь сделать вид, что он разозлил меня. – Раз сегодня у нас ночь откровений, послушай и ты меня. Ты меня взбесил с самого начала, – я попробовал приподнять голову с его плеча, однако Майкл нежно, но твердо, удержал меня. – Не двигайся. Я не хочу, чтобы ты волновался. – Чем это я взбесил тебя? – зло прошипел я ему в грудь. – Всем. Ой, – мне не понравился его ответ, потому-то и пришлось укусить его в шею. – Не дергайся, Растин или я тебя тоже укушу. Теперь слушай: да, ты мне не понравился с первого взгляда. Ты меня раздражал, будто назойливая муха, жужжащая над ухом. Прекрати кусаться, Растин! Ты был тощим всезнайкой – это отвратительный набор, который мне никогда не нравился в людях. Однако стоило все-таки признать, что ты действительно хотел летать и был готов ради этого прыгнуть выше своей головы. Я хотел проверить тебя на прочность. Хотел, чтобы ты не выдержал. Хотел тебя сломать. Ты просто напрашивался на это. Я вновь укусил его. Майкл не выдержал. Он с силой приник к моим губам, мгновенно заставив меня забыть о том, что он только что сказал. – Вот и отлично, – выдохнул он, снова заставив положить голову себе на грудь. – Так вот, ты напрашивался, чтобы тебя сломили. И мне очень интересно было наблюдать за тем, что ты не поддаешься. Как бы мне не хотелось втоптать тебя в грязь, ты все время выкарабкивался наружу. – А я наоборот считал, что мне это никак не удавалось. – Ошибаешься, ты держал осаду. Я начал восхищаться тобой. Потом я стал наблюдать за тобой, слушал, что говорят другие люди о тебе. Все как один твердили, что ты достоин быть бортпроводником, что это у тебя вот здесь, – он коснулся ладонью моего сердца. – Мне пришлось с ними согласиться. – Ты считал меня достойным? – Более чем. От его похвалы я не знал куда и деться. Ни разу не удостоенный его доброго слова сегодня Майкл решил сторицей вознаградить меня. – Спустя какое-то время я поинтересовался, где же наш «король неба», и мне сказали, что тебя здесь нет. Когда я пытался что-то разузнать, мне ничего толкового не отвечали. Говорили только, что ты болен. Если бы только я знал, что болезнь твоя была настолько страшной… Но я не знал. А потом я о тебе забыл. Пришли новые ученики, однако ни один из них не был настолько хорош как ты. Никто из них не способен был бросить мне вызов. Какое же было мое удивление, когда в августе, придя на очередную лекцию, я увидел тебя. Черт возьми, моей радости не было предела. И снова началась игра, где ты вновь продолжал держать осаду. Я честно хотел поставить тебе «отлично» на экзамене, но не мог позволить тебе считать, что ты выиграл. – Ты идиот, Майкл, – сквозь смех выдохнул я. – Знаю, это ребяческий поступок, но таков уж я, не удержался. Я рад был увидеть тебя снова. Рад был, что ты перестал быть тощим всезнайкой. – Ага, стал толстым всезнайкой. – Мне кажется, мы уже говорили об этом. Ты отлично выглядишь. Ты нравишься мне таким, и я хочу тебя видеть именно таким и никаким больше. От этих слов я зарделся, потому ничего и не сказал. – Меня всегда забавляло твое мнимое подчинение. В глаза ты говоришь «да, сэр», а в мыслях у тебя рождались планы мести. – Раньше я действительно хотел отомстить тебе, но потом твои издевательства мне приелись и я стал просто молча ненавидеть тебя. – Спасибо за честность. – Майкл засмеялся. Никакой обиды не было и в помине. – Мне нравилось твое отношение к работе, потому я с интересом наблюдал за тобой. Все больше и больше восхищаясь. А потом произошел Дублин. Я напрягся в ожидании рассказа. Что же произошло в ту ночь? – Скажу честно, пьяный ты – очаровашка. Серьезно. Очень мил и любезен со всеми. Лез к Эллен с поцелуями. Именно в тот момент я поймал себя на мысли, что мне не хочется это видеть, и поспешил вывести тебя на воздух. Ты едва на ногах стоял, а потом, внезапно поцеловал меня. – Нет! – я так и подпрыгнул в кресле, вытаращив свои глаза. – Быть не может! – Может. – Майкл упивался моей реакцией. – Я был поражен. Только что ты говорил мне о том, что я могу заболеть, а в следующую секунду лез мне в рот языком. – Черт! – я уставился на свои слегка дрожавшие пальцы. – А я все думал, что же тогда произошло, отчего ты смотришь на меня волком… – Я ведь тоже на парней не заглядывался никогда, а тебя поцеловал, и мне не показалось это чем-то аморальным, как раз наоборот, это было очень правильно. Я понял, что давно собирался это сделать. Попробуй представить, как я разозлился, когда ты ничего об этом не помнил. Все коту под хвост. В Риме ты не оттолкнул меня, и тогда у меня появилась надежда, что, возможно, я тебе нравлюсь, несмотря на все наши с тобой тёрки. Утром я проснулся один, тебя не было, поговорить мы так и не смогли, и мне пришлось лететь в Женеву. – Я солгал тогда. Мне не нужно было в Лондон в тот день. – Я это понял. Ты совсем не умеешь лгать, Растин. Я понял, что ты не хочешь встречаться со мной, что тебе нужно дать время поразмыслить над всем. Для себя-то я все давно решил. А позавчера мне позвонила Эллен и сказала, что вместо нее полетишь ты. Я очень обрадовался. Спросил, почему ты согласился лететь, а она ответила, что ты обещал ей этот полет. И тут я все понял. – Она знала?.. Майкл кивнул. – Она видела нас тогда, на улице. Эллен ни о чем не спрашивала, но она все поняла. Она же женщина, они видят любовь, даже когда она находится в состоянии зародыша. Я был перед Эллен в долгу, и она воспользовалась этим, чтобы отправить меня этим рейсом. Вместе с Майклом. – Спасибо Эллен. – Да, мы ей обязаны. Мы сидели с ним в полной тишине, смотря на черноту за окном. Молчание не беспокоило нас, как раз наоборот, мы были довольны тем, что наконец-то все решилось. Майклу пришлось возвращаться в кабину пилота, к своим радарам, а я остался сидеть в кресле. До остановки дозаправки оставалось примерно два часа. Незаметно для себя я уснул, а проснулся от жуткой боли в низу живота, прожигающей мою кожу. Я попытался принять другое положение, но получилось только хуже, из глаз полились слезы. Превозмогая себя, я все-таки смог подняться. С силой закусив нижнюю губу, чтобы не закричать, медленными шажками двинулся в сторону кухни. Там лежала моя сумка, а в ней таблетки. Нужно только дойти. Нужно… Я оступился и полетел вниз, ударившись головой о кресло. Сквозь тьму я услышал детский голосок. Он звал на помощь. Я на секунду очнулся, почувствовав, что меня несут. Открыв глаза, я увидел лицо Майкла. На нем была написана страшная решимость. Он опустил глаза и увидел, что я смотрю на него. Его взгляд потеплел. – Все будет хорошо. Сейчас тебя осмотрят врачи. Все будет хорошо, ты только держись… Я услышал сонм голосов, почувствовал, как Майкл кладет меня на каталку. Кажется, я что-то спросил у него, потому что Майкл улыбнулся, несмотря на то, что ему было очень страшно. – Я приду завтра с букетиком ромашек, – пообещал он мне. Я невольно засмеялся, но сразу замолк, потому что боль была нестерпимая и меня поглотила тьма.***
Он слов на ветер не бросил. Действительно пришел. На третий день, но зато с букетом ромашек в одной руке и пакетом продуктов в другой. Накануне меня прооперировали, и я только-только очнулся от наркоза. Врач не разрешил свидание, мне пришлось долго просить, чтобы Майклу позволили прийти. Он был в обычной гражданской одежде и выглядел гораздо моложе своих тридцати одного, больше похожим на студента. Майкл положил пакет с продуктами на столик, взял со стола вазу и поставил в нее цветы. Слегка повернув голову, я залюбовался этими ромашками, которые посреди зимы напоминали мне о летних солнечных днях. Майкл легко поцеловал меня в губы и сел рядышком, внимательно рассматривая меня. – То, что ты соврал доктору на предполетном осмотре делает тебя врагом Англии. – Майкл… – Тебе нельзя нервничать, – он наклонился чуть ближе, положив голову на ладони. – Я чуть с ума не сошел, когда в кабину пилота ворвался ребенок и сказал, что ты умер. – Как видишь, тебя дезинформировали… – Тебе нельзя волноваться, Растин. – Судя по голосу, больше всех здесь волновался именно мистер Пауэлл. – Мне захотелось убить тебя, потому что ты не рассказал мне о возобновившейся боли… – Майкл, мне нельзя волноваться, – улыбаясь, прошептал я. – Я позвонил твоим родителям. – Мои брови взлетели вверх. Каким родителям? У меня их нет. – Джонсам, – уточнил он. – Они ждут за дверью. Замечательные люди. Представляю, как мистер Джонс отреагировал, увидев Майкла. Наверное, фамильярно хлопнул его по плечу и сказал жене: «Видишь, Тереза, я же говорил, валлийцы – прекрасный народ». – Кстати, – Майкл встал и достал из кармана брюк листок. – Мне сказали передать это тебе. Я взял протянутый листок и аккуратно развернул его. На листе были изображены я – худой в видении девочки – и Майкл – красивый, как и положено. Внизу стояла подпись: «Будьте счастливы». Не знаю, понимала ли девочка, что нарисовала, но от ее рисунка веяло таким семейным уютом и любовью, что на глаза навернулись слезы. Какой же я сентиментальный. Я сложил листок и приложил к своему сердцу. – Что там? Подарок от поклонницы? – поинтересовался Майкл, мягко улыбаясь и переплетая наши пальцы в жесте поддержки. Я только улыбнулся, игнорируя его вопросы. У меня было отличное настроение, несмотря на то, что я был прикован к постели и не мог двигаться, потому что рядом со мной был Майкл – самый дорогой мне человек. За дверью дожидались Джонсы, заменившие мне родителей. А где-то там была Билли, и она была счастлива. Потому что наконец-то был счастлив я.
