If you still care.

Ей хотелось, чтобы ему всё также было не вcё равно.       Почему он не может заботиться о ней так, как заботится о спасении жизни Елены? Он всегда её спасает. Её. Не Кэтрин. Он ведь полюбил Пирс первой, когда еще не было никакой всегда-нуждающейся-в-спасении беспомощной Елены Гилберт. Но Кэтрин сама все испортила. Тогда её волновала только собственная шкура. Как, впрочем, и сейчас. С одним небольшим исключением. Она хочет жить для него. Он словно стимул продолжать бороться, сила, удерживающая на плаву. Младший Сальваторе так безрассудно верит в то, что она вновь сможет выжить. Кэтрин просто обязана доказать ему, что она справится, пересечет очередную смертную черту, и, возможно, у неё появится еще немного времени на глупую надежду в то, что она что-то значит для него.       Пирс заходит к нему в комнату, залезает на кровать и просто лежит, прислонившись поседевшей головой к подушке. Мягкая простыня встречает её с волной нахлынувших воспоминаний о вчерашней ночи. В тот момент её не заботило ничего, ей было хорошо, и жгучая легкость заполняла каждую клеточку тела. Раньше она всегда владела ситуацией, лишь иногда позволяя ему брать контроль над собой, своим телом, отдавая себя ему целиком. И это было настолько правильно, что просто дурманило рассудок.       Он всегда смотрел на нее с болезненной печалью и горечью. Она же при взгляде на него ожидала увидеть спонтанное проявление нежности и заботы, которые она никогда не умела ценить, а получала только презрение. Хуже этого, пожалуй, было лишь полнейшее равнодушие. Вообще-то, надеяться на что-то было слишком эгоистично. Но это ведь то, кем она является, так? Эгоистичной стервой и дрянью, смерть которой следует отпраздновать с бурбоном или водкой, а затем еще перечислить все те ужасные поступки, совершенные гребанной Кэтрин Пирс, разрушившей им всем их прекрасные человеческие жизни, наполненные всяким дерьмом и угнетающими подростковыми драмами. Так ведь? Она же не заслуживает любви. И Стефана она не заслуживает. Она не заслуживает дочери, семьи. Никого. Кэтрин Пирс может справиться со всем, кроме одиночества. И еще, пожалуй, неизбежной смерти. Пора уже сдаться.       Кровать негромко скрипит, когда Кэтрин встает и подходит к зеркалу. Вот и морщины появились. Она смотрит на себя и ей не нравится то, что она видит. Вероятно, впервые в жизни её не устраивает собственная внешность. Лицо кажется чужим, каким-то неестественным и неживым вовсе. Чересчур болезненно и тускло для неё, будто и не было в ней той аристократичной натуры, придающей всему её облику грацию, видимость безграничной красоты. Сейчас перед ней не обворожительная Кэтрин Пирс, а оставшаяся от нее оболочка, увядающая, черствая и сухая, просто потертая материя, уже отжившая свое. Как же это гадко – осознание того, что ты беспомощен перед жизнью, судьбой, без пути на спасение, шанса на искупления. Потому что нет никакого второго шанса. Если и есть, она его давно потратила на какую-нибудь ерунду, вроде ещё одного дня в бегах от нескончаемого числа врагов, которых она нажила за свою долгую жизнь.       Стефан заходит медленно и бесшумно. По крайне мере он старается, но скрип двери все равно выдает его. Руки в карманах джинс, и этот полу жалостливый, полу смущенный взгляд исподлобья, будто бы он извинятся за то, что прервал её покой, зайдя в свою же комнату – в этом весь Стефан. Только он не знает, что её покой наступает лишь рядом с ним. Он не догадывается об этом или же не хочет догадаться. Его жизнь и так проблематична без всяких бывших подружек, внезапно понявших, как он заботлив, чуток, добр, красив и настолько нужен.       Она ждала чего-то большего и значимого и ему становится противно от того, что его хватило только на “Мне жаль, что ты умираешь”. Боже, как же по-дурацки это прозвучало. Но ему на самом деле жаль. Он ведь любил её, настолько сильно, что это приносила невыносимую боль. Знать, что ей грозит опасность, но внушать себе о непоколебимой Кэтрин Пирс и её способности к выживанию, ужасно докучает, если честно. Но он не в силах простить её. И вряд ли когда-нибудь сможет. Он думает, что даже на её последнем вздохе будет продолжать чувствовать сильнейшую злость и обиду. Каждый день, 147 лет, он вытеснял её образ из своей памяти. А когда все воспоминания были стерты, было так странно не помнить ничего, вообще ничего. Будто главную частичку твоей жизни отобрали, а без неё кажется, что не хватает чего-то важного, самого важного. Но насколько же это было мучительным вспомнить за раз всю боль, что причинили ему его близкие, то, о чем он сам сожалеет, и все моменты, связанные с первым чувством настоящей любви.       Несмотря ни на что видеть лучшее в ней было чертовски просто, ведь как бы она ни выставляла себя полной стервой, кривлялась и совершала жутко эгоистичные поступки, в Кэтрин есть то, что всегда привлекало его, даже восхищало. Она умела справляться с трудностями; была непостоянна, но все же совершала хорошие поступки, словно очищая этим список всех гнусных делишек, сделанных до этого, а потом снова пополняла его; всегда добивалась чего хотела. Её всегда хотелось убить, но отчего-то это желание стало затихать. Лучшее в ней все же было. Хорошее. Доброе. Чистое. Искрение. Для него это было просто – видеть то, что она так тщательно зарывала в глубине своей старой одинокой души.