Обратная сторона медали. Книга вторая

      — Трус или дурак?       — Сдаётся мне — и то, и другое.       Солнце проставляло искристые золотистые печати разнообразных форм по мощёным дорогам, домам и стёклам. Последнее тепло ноябрьских дней перед морозным ударом зимы отдавало все силы.       Отряд «младшеньких» уселся на усыпанной песком арене, как обычно усаживаются у костра. Питер расположился ближе к центру с новостью: Курт забирает документы из Университета и уходит. Ему повезло сделать это до присяги молодых воинов перед Регентством и всей Далью — служить и бороться во имя Королевства до смерти. До этого дня любой имел право изменить решение и перейти на другой факультет, а то и вовсе бросить учение. Торжественную церемонию клятвы Роберт хотел устроить до начала второго года, будучи уверенный в «младшеньких» и их преданности… до сегодняшнего дня.       — Он и сам не ожидал. Всё время твердит, что вместо Саламандры он мог убить любого другого из своих.       — Но Саламандра сама всё подстроила. О какой вине речь? — Нелли развела руками. — О чём он думает?       — Он… обобщает. Говорить, что боится собственного дара.       — Значит, — протянул Керр, юноша по натуре въедливый и насмешливый, — всё-таки дурак.       — Уложил одного, значит, уложит всех — хорошо фортерово мышление, — бросила Кристина.       — А Фортерам мыслить и не дано, — Керр в издевательской беспомощности развёл руками.       Мия положила ладони на колени скрещенных ног, став тихо раскачиваться из стороны в сторону, как делала при волнении. Одна её половина хотела кричать следом за остальными, другая ощерилась против первой.       — Мне кажется, мы чего-то не знаем… — сказала она и поняла, что ей душно. «Два мнения» сцепились между собой, словно собаки.       — Вчера в Институте он подошёл к заведующей учебной частью. Попросил перевести — или на ремесленный, или на строительный. Говорит, пока сам не знает. Мы спорили всё утро у него дома. Упёртый, как осёл! — Питер распрямил скрещенные ноги и поднялся. — Ладно… я оповестил. Ему дали неделю на принятие окончательного решения, и если кто-то вдруг встретит его… вдруг у вас найдутся доводы?..       — Странно, что у тебя их нет, — подал голос Керр.       — Мои не помогают. Не знаю, помогут ли ваши, или за неделю он одумается сам… — задумчиво бормотал Питер. — Зайду к нему ещё.       Повисшее молчание давило на макушки тяжёлым холодным металлом. Каждый по очереди вставал. Кто-то продолжал отпускать в адрес Курта остроты, решая, к дуракам его приписать или всё-таки к трусам. Одна Мия продолжила задумчиво раскачиваться и смотреть на удаляющихся товарищей щенячьими глазами.       Над ареной закружил рыжий осенний лист. Возле кованного ограждения не росли деревья — это ветер увёл заблудшего так далеко от мириад высохших братьев. Лист выписывал витиеватые спирали, поддаваясь танцующим порывам ветра. Когда он должен был соприкоснуться с песочной насыпью, то неожиданно вздымался; когда стремился дотянуться до солнца — падал обратно. Зигзаг повторился несколько раз под пристальный взгляд художницы, пока ветер не утих и судьба не решила окончательно низвергнуть лист на дно удачи. Мия не знала, что приковало её к самому обыкновенному для осени зрелищу. В голове родилась история про одушевлённую вещь в невзрачном облачении — почему он одинок, а бока его скручены, как свёрток в тубусе; почему залетел так далеко, в место, где деревьев нет. Внезапно она ринулась вперёд — порыв опалил рассудок. Скользнув как можно ближе, Мия растянулась по песку с протянутой рукой… и подхватила лист за миг до столкновения.       Взглянув на «спасённого», Мия решила написать его акварелью, сделав частью рыже-бронзового осеннего натюрморта с глиняными кувшинами и пучками сушёных трав. Она любила выдумывать истории из ничего — даже лист наделила душой. Приземлённая Джессамина покрутила бы пальцем у виска, суровый Джозеф Колд закатил бы глаза — но Мия радовалась, осознавая: порой вещи бывают ближе людей.       Подобрав небольшой рюкзак, она поспешила к выходу с арены, а уже оттуда — к воротам Университета. Колючие мётлы уборщиц царапали камни мостовой, сгребая листья в кучи. Ноябрьская прохлада брала своё, но небо словно в насмешку сохраняло яркий бирюзовый цвет.       — Какой же ты всё-таки дурак, — шепнула она с горькой ухмылкой, вспомнив о Курте.       Первые месяцы обучения запомнились «младшеньким» закаливанием, хождением босиком, пробежками, купанием в ледяной воде и демонстрацией даров в самых разных положениях: поединках, работе в команде, спланированной засаде. Роберт вторил, что образы, созданные её рукой, больше подходят для долгосрочной стратегии, а не для ближнего боя. При внезапном нападении хватит времени разве что на облако густо-чёрной угольной пыли. По прошествии двух месяцев знакомства со склонностями каждого, он провёл распределение по оружию. Мии достался лук, как художнику с хорошим глазомером. Стрелять у неё выходило лучше, чем фехтовать, рубить или ударять… но всё же недостаточно для возложения ответственности. Верный глазомер подводил, дрожащая рука не унималась — не могла, пока не унимались чувства.       — Воспитывай в себе сосредоточенность, — сказал Роберт почти сразу, видя её изнеженное тело, то, как она переминается с ноги на ногу, быстро и нервно водит руками по телу и бледнеет. — Осознавай каждое движение. Контролируй — иначе говоря, держи стопы на земле, а не в небе.       Он знал о главной её слабости, потому что слишком хорошо помнил Линетту.       Выбирая для военных действий лучших, Мию Арфиалис приходилось обходить стороной. Ни Джозеф, ни Роберт не понимали, почему она вызвалась именно в Ополчение, выбрала оружие и риск, предпочтя это столь же полезной работе медсестры. Зачем созданной для вышивания, комплиментов и возвышенного творчества особе идти в гущу сражения? Иногда Мия думала, что и сама не до конца понимает. То ли не хотела оставаться обделённой, когда на Джессамину и Нелли обращались полные уважения взгляды; то ли попросту одной: сестра и подруга — самые близкие люди, помимо родителей. Она не знала, куда идёт и каким видит своё будущее — казалось, она не видела его вовсе. Любой мог внушить ей нужные мысли — она легко поддавалась и флюгером устремлялась в сторону порыва.       — Я обещаю, — она повторила это сотню раз прежде, чем отец отпустил её. Сам Джозеф не раз возвращался в Даль для крупных походов — пока Тандем не вспомнил простую истину об огне, плавящем лёд. Для Колдов эта истина не представляла смертельную опасность, Джозеф бы посмеялся и плюнул. Однако пытки Велиора Флейма не только отняли у него правую ногу до голени, героя с металлическим протезом вместо ступни, но и кусок души вместе с отвагой перед огнём. Наконечники стрел полыхали рыжим в сумраке. Три стрелы — две пронеслись мимо, пробив трещину в леднике его мужества, третья вонзилась в живот, пробудив инстинкт. Окончилось печально — с криками, мучением и позорным бегством. Неделю Джозефа держали в госпитале и поили успокоительными отварами, а когда дождались, он пообещал Регентству: взамен за позор и бессилие он пошлёт в Даль своих детей. Впрочем, речь шла по большей части о Джессамине, которая любила драться и лазить по деревьям, не боялась крови — никак не о младшей. Но младшая вызвалась сама.       Никто, однако, не мог упрекнуть Мию в необязательности: каждый день она послушно оставалась на арене дольше положенного, и противником вместо товарищей становилась мишень, а союзником — лук. Она не помнила, пятый это был день или десятый, а может, и пятнадцатый — помнила только, что рано отчаялась. Кто-то тогда стоял за спиной в паре десятков метров — она знала и решила позвать, будь это Роберт, Юджин, его главный помощник, а то и вовсе кто-то из «младшеньких» — её товарищей.       — Помоги, пожалуйста. — Курт Фортер, собиравший от Роберта похвалы одну за другой, встретил её недоумённым взглядом. — Скажи, что я делаю не так?..       — Не знал, что ты здесь, — улыбка и внезапно засверкавшие глаза подтверждали многочисленные толки: «великан Фортер» засмотрелся на новоприбывшую с даром иллюзий. В тёплый августовский день, когда он впервые увидел её круглое с бледными редкими веснушками лицо в шеренге, то незамедлительно спросил у Питера, кто она. Мия долгое время жила не в Дали — ни её, ни двух других девушек местные не знали. Он пытался завести разговор, вспоминая все вежливые фразы, которые слышал, помогал, и каждый раз встречал глаза, полные равнодушия. О, Мия знала о манерах отменно. Не пропускала ни одного «Здравствуй» или «Благодарю», как требовала учтивость. И ничего лишнего. Ни слова, ни взгляда.       Когда она пришла к нему сама, он едва скрыл волнение.       — Не получается попасть? — переведя взгляд на опущенный лук, он продолжил: — Так это дело времени.       — Не совсем… — она осеклась. — Не мог бы ты посмотреть и сказать, что я делаю не так?       Мия подошла к висящей на доске мишени и натянула тетиву. Стрела метнулась и вонзилась в метре от цели.       — Рука дрожит? Или дыхание? — Мия вытащила из лежавшего на песке колчана следующую, запустила… в очередной раз разочаровавшись.       Спустя несколько секунд Курт мотнул головой.       — Несильно она у тебя дрожит, чтобы промахиваться так далеко.       — А что же тогда?       — Так бывает. Вроде и рука твёрдая, и выполняешь все указания, а что-то всё равно не так.       — Давай ещё раз, — пробормотала Мия тихо, ровно и складно, словно настроенная на одни и те же действия механическая игрушка. — Сейчас я сделаю. Постараюсь.       Не успела Мия поднять свой маленький лук, как услышала позади басистый голос:       — Будто хочешь поразить кого-то. — Потянувшись к уху, под которым дрогнуло её худое плечо, Курт добавил: — У тебя для этого есть цель. Меть в неё.       Мия ахнула и вытянулась, устремив на него пару широко распахнутых глаз.       — То есть, я не туда мечу? Не понимаю, — сказала она, в глубине души боясь признать обратное.       — Ладно… — Курт вздохнул и присел на песок, скрестив ноги. — Как бы объяснить… будто глаза на затылке. Когда всё время назад смотришь, на тех, кто за спиной стоит.       Мия ощутила эти слова мощным — истинно Фортеровским — ударом под дых. Что ж, целиться он и впрямь умел.       — Откуда тебе знать?       — Слишком ранимая, — и горько усмехнулся. — Отец как-то сказал — ранимые имеют за спиной невидимку и всё время оборачиваются.       — Вот как… И что же теперь с ним делать? — Мия полезла рыться в колчане (будто надеялась найти там что-то, кроме стрел), желая как можно скорее уйти от разговора.       — Не знаю. Его не ударишь и не прогонишь. Он выше и сильнее меня.       — Я не люблю такие сказки.       Курт помрачнел от пренебрежительной оценки. Сидя на песке со скрещенными ногами, даже так он казался выше Мии, с которой не сводил пытливый взгляд.        — Это ты для невидимки своего говоришь. А ещё кулаки сжимаешь, — сказал он и вдруг понял, что видел это с первого дня их встречи.       — Я не просила тебя болтать без умолку о каких-то невидимках. — Колчан выпал у неё из рук.       Курт поднялся и навис над ней чёрной тенью.       — Ты попросила меня сказать, что не так.       — Спасибо. Я, наверное, попрошу кого-нибудь ещё, — Мия не ожидала, что голос дрогнет в самый неподходящий момент.       Верный слуга-невидимка тут же подался на защиту хозяйке: он всегда дарил утешение, с искусностью поэта подбирал нужные слова, идеально рифмующиеся с её желаниями. Исполнял мечты, любил, жалел, ласкал… Жил и не жил одновременно. Имел идеальный облик — или не имел никакого.       Мия приземлилась на выкрашенную в жёлтый цвет скамейку, вспомнив об оставленном на арене колчане и стрелах, которые стоило бы выдернуть из объятий доски.       Когда решивший отнести хозяйке забытый колчан и стрелы Курт застал её в полузабытье, Мия сжалась, готовя оборонительные — а может, и наступательные — реплики.       Однако…       — Спасибо, — осталось проронить, когда он без словесных вступлений протянул поклажу.       — Я не хотел обидеть тебя этим. Прости, если так вышло, — сказал Курт и присел на корточки.       Мия отвернулась.       — Берёшь свои слова обратно?       — Про невидимку? Нет.       Мия покачала головой:       — Почему ты так уверен, что поможешь?       — Пока не попробуем, не узнаем. Так что, идём?       Мия встала, послушно зашагав в направлении арены. На улице безмолвие — лишь ветер завывал над шифером крыш. Товарищ шёл следом, но шагал так тихо, что она ощущала себя одной. Впрочем, что-то словно чесалось между лопаток — будто он взглядом сверлил.       Вдруг её щёки запылали.       — Спасибо!       Курт ответил угрюмым «Пожалуйста» и велел торопиться, что Мия охотно исполнила. Бодрость зашевелилась в ней, легонько жаля, словно раззадоривая. На арене он снова вспомнил про невидимку:       — Не спорь, что его нет, я-то знаю. Он не покинет тебя, лучше просто покажи ему, кто тут главный.       — Хорошо.       В этот раз Мию охватила злость, но не на советчика. Со злостью она подобрала стрелу, со злостью наложила на тетиву и прицелилась, со злостью отпустила. На метр ближе, чем в прошлый раз. Злость упорствовала, обжигала крапивой тонкую кожу рук и полыхала в глазах — в чёрных зрачках, словно костёр посреди ночи.       — Почти в цель, — Курт улыбнулся, глядя на последнюю стрелу. — Ну и расскажи теперь, о чём думала.       — О да… — нервный смешок тронул её губы. — Кажется, ни о чём.       — Теперь понятно? Вот, держи, — он принёс ей выпущенные стрелы. — Выпрями спину. Пока не сосредоточишься, не отпускай. — Курт следил пристально, отчитывал долго и со всей дотошностью, но которую был горазд, повторял одно и то же с десяток раз, чтобы она заучила наизусть.       На том они разошлись.       Всё чаще моросил дождь, окропляя выложенную дугами, словно рыбья чешуя, брусчатку.       Она шла в вязкой, как патока, задумчивости под шум лошадиных копыт и стук колёс. Один из арочных переходов выходил на улицу Реттимор — неширокую, с приземистыми домами, но густо озеленённую. Пропустив двуколку, Мия пересекла проезжую часть и скользнула на тротуар, выискивая нужный номер среди мастерских и лавок.       Она уже несколько раз посещала это место. Двухэтажный белёный дом с могучими ставнями из тёмного дерева. Палисадник обнимал фасад во всех сторон елями, невысокой травой и увядшими на зиму кустами пионов. Входная дверь отражала особенный — широкий, необъятный — дух Фортеров даже в незамысловатом резном узоре и огромном размере. Открывшая Марта, весёлая деятельная мать семейства, казалась в проёме особенно крохотной. Густыми смоляными волосами и яркой голубизной глаз Курт был обязан именно ей.       — Питер сказал, что уже заходил к вам, — Мия вытерла ноги и отставила снятую обувь к дверной раме.       — И всё без толку. Никогда Курт ещё так не упрямился. Не думай, он не грубит. Но и слушать нас тоже не хочет, — вздохнула Марта. — Сухопарая дрянь, это всё она!.. — вырвалось у неё в сердцах, и Мия навострила уши.       — Кто?       — Ох уж эти Фортеры! — вскинула Марта руки. — Все только и знают, что камнями их забрасывать. А они терпят, терпят… Папа его учил в детстве: когда дразнят, не нужно отвечать, а уж бить тем более. Сильные мы, слишком сильные, а они пусть говорят, что хотят — это, мол, их слабость. Слабость-то слабость, гиены — они с детства гиены. Только в детстве прямо гадости говорят, а как вырастут — за глаза начнут. Вот Курт и не отвечал никогда. И сейчас не ответил, а ты посмотри…       Мия посмотрела на дверь его комнаты и кивнула.       — Я попробую поговорить.       Марта посмотрела ей прямо в глаза. Она видела, как сын кружит возле этой девушки, изображая гостеприимного хозяина, мастерит фигурки из дерева, весело приговаривая, что «она художница, она такое любит».       Мать хотела бы выдать его, но сдержалась.       — Он сейчас в мастерской.       Мия осторожно постучала в дверь.       — Рад тебя видеть, — Курт отстранился, открыв вид на просторную комнату со стойким ароматом древесины. Молотки, тёсла, пилы, долота, развешанные на стенах. Возле пары верстаков ковром стелились опилки. Посреди королевства мёртвой, шершавой, оформленной в бруски и рейки древесины теплился островок — трапезный стол с белой кружевной скатертью и тремя тяжёлыми лакированными стульями по бокам. Мия не понаслышке знала, как неудобно их двигать — но никакая другая мебель не подходила Фортерам больше.       — Мне нужны чай с мёдом и час твоего времени.       — Как прикажете, леди, — заулыбался он, выйдя из мастерской за заказанным.       Мёд золотистой вязкой струйкой перетекал с ложки в бронзовое озеро чая, донося до обоняния тяжёлый сладкий запах.       Он то и дело подымал на неё любопытные взгляды.       — Даром недоволен? — внезапно выдала она.       — Лучше не надо, — бросил он угрюмо.       Подумав немного, она решила зайти с другой стороны.       — Роберт говорил, твой дар слишком хорош для плотницкого дела.       — А ещё для костоломов в самый раз, — тихо прорычал Курт, наконец-то посмотрев прямо на неё. — Я этому даже раньше научился, чем брёвна тесать. Череп проломил, вот в этом месте, — он указал себе на висок. — В восемь я впервые убил человека.       Дары открываются в четырнадцать, но Фортеры сильны с рождения — не нужно ждать вожделенной даты, чтобы по росту и мощи их различить. Однако убийцам место в тюрьме, а если те невменяемы — в больнице для душевнобольных. Ничего подобного про Курта Фортера не рассказывали — простодушный юноша, склок не любит и избегает, позови на помощь — сразу придёт.       Мия побледнела и медленно отвела взгляд.       — За что?..       — Да ни за что. Этот Фарин снился ещё несколько раз. А теперь снова начал… чудовищем зовёт. Он и его мать — в два голоса. Худой был, высокий, а за ним гуськом несколько ребят. Они со мной не дружили, всё сторонились, потому что великан. Папа сказал, раз хочешь дружить, здоровайся, приглашай к себе домой, делись сладостями.       — Не всегда они будут тебе благодарны, — заметила Мия, помешивая чай ложкой.       — Вот-вот. Всё делал, только бы приняли. Они меня Дуболомом звали, а я взамен им конфеты раздавал, как шут какой-то. — Мия протянула руку. Маленькая ладонь каким-то образом согрела громоздкую, и Курт дёрнулся, словно беззащитный зверёк. — Без Фарина они благодарили, а как он явится — сразу обратно швыряли. Я ухожу, а они за мной следом, до самого дому. Кому оно нужно будет после такого? Хотелось ударить каждого, но отец говорил: никогда не дерись, великодушным будь. Ты сильнее, а они от слабости такие.       Обыкновенная история ребёнка, которого дразнят. Обыкновеннее среди одиноких детей не сыщешь. Она не вызывает даже сочувствия — лишь флёр умилительной жалости: всё уже в прошлом. Повторяющаяся много-много раз, среди многих-многих детей… Только какая из них оканчивалась смертью?       — И как же ты его…       — Что? Убил? Так и говори, нечего стесняться, — отмахнулся Курт. — Как-то раз иду с рынка, Фарин подбегает, кричит: собака тонет, глубоко, надо помочь.       — Не стоило… — протянула Мия.       — Но я-то откуда знал? Повели в перелесок неподалёку от гор, мол, в болоте увязла. Там мост без поручней, сказали — палку длинную протяни, собака умная, схватится. Смотрю, а никого в болоте нет. «Опоздали?» — спрашиваю. А девочка с собакой на другом берегу — смеётся. Не успел обернуться на Фарина, а он с двумя мальчишками толкнули меня со всей силы. — Мия широко распахнула глаза. — Упал прямо в трясину. Я тону, выбраться пытаюсь, а они смеются — хотят проверить, как Фортер из болота выберется.       — В болоте и кони тонут, — пробормотала Мия.       — Но они-то не знали! Думали, Дуболом выберется. Фортер, великан! Им кто-то сказал, что Фортерам и топь ни по чём, решили на мне проверить. А меня засасывает и засасывает. Ничего не помогает. Я уже по пояс там, на помощь зову, а они кричали — раз ты Фортер, покажи свою силу и выберись. Они и сами не знали, что спасли меня, когда дали палку. Помнишь, что нам говорили о болотах? Как из них выбраться?       — Поставить палку перед собой, налечь всем телом и вместе с ней же двигаться к берегу, — Мия отменно заучивала лекции по безопасности.       — Я не знаю, как додумался. Запрыгнул и понял, что держаться за неё надо. Уже не так сильно тянет. А Фарин камень с моста подберёт…       Мия покрылась потом от осознания, что безрассудные дети не остановились на достигнутом.       — Прямо в голову. По темечку. Тяжёлым таким булыжником, лишь бы я не выбрался так легко. Верили, что Фортер может выбраться сам. Взаправду верили. Дети ведь! — в его ухмылке сквозила пугающая снисходительность. — Там и помладше меня ребята были. Вот Фарин и кидался, мол, сам выберешься. Так и выбрался. Весь в грязи, словно чудище какое, и побежал за ними. Фарин закричал — кидайте в него камни! Только бы Дуболом нас не догнал. Я бежал за ним, пока он не выдохся. Он задел какой-то корень и упал, я нагнулся, а он возьми и плюнь мне в лицо. Даже не подумал просить о пощаде — много чести у Дуболома что-то просить. Он взял откуда-то камень и давай меня им по лицу, а я так разозлился… он ещё камень мне в глаз, в рот… а я размахнулся, чтобы за руку его схватить, и ударил по виску кулаком.       Мия больше не могла смотреть на чай. Курт к своему вовсе не притронулся.       — Он сам этого добился, — выпалила она.       Курт посмотрел на неё с прищуром:       — А тебе не жалко, когда-то кто-то умирает? Не страшно?       — Но умереть мог и ты.       — Мне тоже было страшно. Он сразу же пищать начал, как цыплёнок. Маму позвал… тоненький такой голосок. И даже не плачет, просто пищит. Кровь из носа потекла. Глаза навыкате, потом закрылись. Меня как кипятком ошпарило. Сам донёс его до больницы и всё рассказал, — казалось, он говорил сам с собой, глядя неотрывно в пол. — Будто знал, что умрёт, поэтому плакал. Папа как-то сказал, что кулак Фортеров запросто может убить, но я думал, что так бывает после четырнадцати. Я сломал ему височную кость, через пару часов он умер от кровоизлияния в мозг. Его мама сказала медсёстрам, что меня надо отправить в отделение для малолетних преступников. Или в больницу для душевнобольных, под заключение. На всю жизнь. Всё время кричала — чудовище, чудовище, убийца. Я сказал — он меня сам в болоте чуть не утопил. Но как же! Не станет мать своего мёртвого сына обвинять. Надо чужого, который жив остался. В участке то же самое ответили — сын и сам мог бы его убить. Жестокость за жестокость, несчастный случай. Уж им-то возражать она не могла. Зато потом отвела меня в сторону и сказала, чтобы я был проклят. Что я друзей от врагов не отличу. Что всех друзей перебью так же, как её сына. Потому что я ничем не лучше медведя лесного. Всех своих соседей и друзей на нашу семью натравила.       Молчание опять придавило их, став горячее чая.       — Так вот… — продолжил Курт, — Саламандру-то я ранил. Она мне говорит что-то, указания даёт, а я понимаю — друг. И сразу про это вспомнил. Друга от врага не отличу…       Мия скривилась, готовая закричать. Совсем недавно это озвучила Нелли — теперь хотелось и ей.       «Какой же ты дурак!» — прогремело в мыслях, чуть не вылетев изо рта. Но Мия, в отличие от Нелли, умела сдерживаться.       — Саламандра сама дала повод.       — Да, она же всё и подстроила.       — И удара ждала, да?       — Да. Роберт сказал, что если бы ни я, он сам бы сделал это. Не в том дело…       Мия взглянула на скрюченный силуэт, на великана, казавшегося в тот миг не больше карлика. Он боялся. Боялся, что ошибётся. Боялся страха, осуждения, но больше всего — себя самого.       — Ты… веришь в проклятье той женщины?       — Я не думал, что она всё ещё помнит. Про гибель Металлической Ящерицы теперь вся Даль знает. А она как услышала, что я её ранил, и опять чудовищем прозвала, припомнила свои же слова — друзей перебью из-за глупости.       — Саламандра была предателем, — процедила Мия.       — Я не хочу больше, — Курт исступлённо закачал головой. — Если бы у Саламандры не было никакого плана насчёт поглощения призраков? Если бы ничего не совпало? Тогда эта мамаша была бы права. Не знаю, действует проклятье или нет. Одни Высшие знают. Но я не могу. Можете кому-то смышлёней пересадить моё сердце. Пускай бьёт с умом.       — Невидимка… — вдруг выпалила она. — Помнишь?       Он посмотрел на неё с недоверием.       — И что с того?       Мия вспорхнула со стула и скользнула к нему. Маленькие ладони раздвоенным теплом опустились на надёжные мускулистые плечи. Он сидел, она стояла, но их взгляды пересеклись быстро, оказавшись на одном уровне.       — Ты моего невидимку однажды прогнал.       — Хорошо, что прогнал. Приходи, я тебе кого угодно прогоню. — Он улыбнулся.       — Ты спасал меня от Виста, даже от невидимки. А теперь ты просто взял и ушёл, сдался. Хороша крепость, если она стоит на отшибе и никого не защищает.       Но Курт словно оглох, отнекиваясь жестом руки.       — А если в ней дыра пробита или стены вот-вот обвалятся?       — Тогда надо реставрировать.       — Ты о крепости, а не обо мне.       — Ты привык, — заговорила она с нарастающей злобой в тонком высоком голосе, — привык думать, что не годен.       — А если это так?       — Уйми своего невидимку и дослушай, наконец, меня! — окончательно распалилась Мия, став похожей в гневе на своего отца. — Тебе-то он тоже жить мешает. Всё шепчет, чтобы сидел тихо и помалкивал, что раз ты Фортер, то имеешь право — им ведь «не дано»! У нас, должно быть, один невидимка на двоих.       Он отвёл взгляд и немного погодя решился заговорить:       — Да что ж делать-то?       — Ты из болота выбрался. Выберешься и теперь.       — Я никому это не рассказывал, даже Питу. Только родители знают, теперь и ты, — сказал он задумчиво.       Мия медленно протянула ему руку.       — Чай, наверное, уже остыл, — Курт метнул взгляд на кружку. Пригубив, он обрадовался, что угадал лишь наполовину.       Тепло обнимало с самых узких щелей, не говоря уже о воздухе в столярной мастерской Фортеров. Пар больше не танцевал над кружками, усевшись на поверхность чая. Та, из которой пила Мия, уже опорожнилась. Густая заварка, мёд и лимон — вкус таял на языке кислой сладостью, добротно прогревая горло.       Вид из окна медленно наполнялся сумерками.       — Эй, эй, — Курт словно очнулся от рассеянного забытья, глядя на светлую макушку. — Ну ты что там? О-о, даже так?.. — и усмехнулся.       Задремавшая Мия еле слышно сопела.

***

      Каменный пол лаборатории обдавал холодом. Комиандр ощущал, как тот через мышцы и сухожилия лодыжек пробирается до костей, вгрызается невидимыми клыками в белое твёрдое вещество и ползёт, словно по трубам, вверх по телу.       Он стоял возле стола с кореньями и мерцающими колбами и говорил с сидящим.       — Сам понимаешь, теперь мы полностью обезврежены, у нас даже ворот нет. Благо, я вовремя отправил своих в Даль. А ещё, — Комиандр обвёл лабораторию рассеянным от усталости взглядом, — решил провести операцию сразу же, как только они ушли.       — Без надлежащей охраны, с разрухой в городе? Люди умирают, а вы… вы… — собеседник, скрытый в полумраке, пришёл в ужас. — Раньше я не верил, что вы безумны, но теперь готов согласиться.       — О, я безумнее, чем всем сплетникам когда-либо могло показаться, — коротко хохотнул Комиандр. — Однако слушай почаще толки — угадывай отношение народа к тому или иному представителю верхов. Ко мне, например.       — Вас боятся, но и любят тоже, — осторожно, но твёрдо ответил молодой голос.       — Надо же! — лидер ракшасов раскинул руки. — Спустя тридцать лет ничего-то и не изменилось. Как были трусоватыми подхалимами, так и остались. Эх, Высшие с ними. Ну так о чём мы беседовали?       — Думается, о бедняге-подопытном. Если он не переживёт операции, я мало удивлюсь.       — Больше всего я боялся, что меня сорвут в самый опасный момент.       — Лерна не почтит нас своим присутствием? — обладатель тихого насмешливого голоса, приближённый советник Мартелион, вальяжно раскинулся в низком скрипучем кресле самого Комиандра.       — Не почтит. Грядущие испытания затронут её здоровье, а ты сам понимаешь, какое оно у неё.       — Вы почти вдвое старше и не жалуетесь. И… — рыже-каштановая копна волос шевельнулась от поворота головы, сверкнув медью в тусклом свете колбочек и реторт, — как наш подопытный? Любопытно взглянуть. Неужели это — ваша первая операция?       — О нет, пару десятков лет назад я пересадил ракшасу сердце одного бездомного человека. Не скажу, что тот обладал шибко нужным даром, но успех операции немало меня обрадовал… А после ко мне наведался Его Подленькое Величество Ричард с мешочком золота за согласие пересадить ему сердце собственного дитя — а может, и жены. Которую он, думается, сам же и убьёт, и это спустя месяц после свадьбы! Дурочка Амелия заключила сделку со Светлым ради его жизни, и вот какую цену заплатил этот ненасытный неблагодарный зверь. Скажи, дорогой мой, — повернулся Комиандр к Мартелиону, сверкнув необычайно жалостливыми глазами — словно старость он проводил не в уважении, а в нищете, протягивая руку за милостыней, — так ли я безумен рядом с ним?       — Слышал я от вас эту историю, — с циничным спокойствием парировал Мартелион. — И всё же одного я понять не смог…       — Ты хочешь постичь безумие?       — Нет. Всего лишь причину одной несостыковки. Раз Божественное Исцеление избавляет от всех болезней, оно должно было исцелить и ум. Сумасшествие и навязчивые идеи, которыми страдал Ричард — в том числе.       — Что ж, Высшие подчас коварны, а смертные возлагают на их дары слишком большие надежды.       — Исцеление имело погрешности? — любопытствовал Мартелион, не желая предаваться гневному сетованию подобно Комиандру.       — Почём мне знать? Не я ж был им наделён!       — Ричард исцелился бы и от безумия, и от Гранитеррии, в него вонзённой.       — Не считай меня идиотом: я думал об этом. — На пути к операционному столу Комиандр внезапно качнулся, нырнув в поток ярких и вязких воспоминаний. Лица — серого цвета, белёсого или тёмного — мелькали в воображении узорами калейдоскопа, музыка возгласов, стонов и смеха пронеслась песней, длившейся всю его жизнь. — Нет… подобного ему во всей Дали больше не сыщешь. Одно существование столь порочного человека противоречит всему сущему. Противоречит человеческой природе. Высшие мне свидетели, я ненавижу людской род, но были времена, когда я хотел мира. Были и причины, почему я в этой идее разочаровался. Была… боль, которая раз и навсегда меня отвернула. А имелась ли боль у него? Сомневаюсь. Я бы охотнее поверил, что Ричард — чья-либо марионетка, но вот чья?       Мартелион знал: эти рассуждения не привели и вряд ли приведут к чему-то, кроме гневных речей собеседника. Поэтому он решил отвлечься.       — Покажите мне оперируемого. Не ваш ли человек?       — Я проверил его здоровье, но знать его не знал. Его зовут Ламиас, познакомься, — Комиандр развёл руками в гостеприимном жесте и подался к операционному столу. Откинув белую хлопковую простыню, он с отеческой улыбкой взглянул на лежавшего. Свет лампы мягким маревом лёг на шрам в левой стороне груди. Болезненно-бледная серость кожи наводила на мысль о кончине оперируемого, однако смельчак Ламиас дышал. Даже будучи в опасном сне, напоенными опасными снотворными веществами. Угольно-чёрные волосы разметались возле головы, подобно щупальцам, на лице застыл призрак тревоги и напряжения — мимика испуганной души. Не худой и не полный, не высокий и не низкий, с пухлыми губами и очаровательной курносостью, он не походил на сурового воина — больше на сладкоголосого певца, что бродят по улицам с арфой и соблазняют девиц.       — Сам вызвался. Даже не знал о плате для добровольца, сказал — хочу жить для пользы, — продолжал Комиандр. — Здоровый, молодой. Да ещё, судя по мотивам, неприлично благородный. Говорят, Санарен благородны по натуре, а если и ракшас у нас такой же, я заранее за него боюсь, — и рассмеялся. — Как бы люди не вернули сердце обратно себе!       — Тогда нужно беречь его от людей.       — Это верно. Сердце целителя сделало его ценнее в десяток раз.       Советник отошёл от стола в задумчивости. Комиандр прикрыл туловище лежачего.       — Есть ли вести с Иерсии?       — Отправил отряд ещё вчера, но надеялся встретить уже сейчас. Людей с серой кожей там нет. А значит, если они отправятся туда в облике человека, то сохранят личину вплоть до своего возвращения сюда. Хотя… если они вернутся, сверкая пятками, не посмею винить: этот мир незнаком и мне. Не то чтобы они первопроходцы, но по меньшей мере отважные малые. Что бы нам знать о таком мире, как Иерсия? Он огромен, Марти, в тысячи раз больше нашего клочка тумана среди голого космоса! Вот только люди там бездарны, но умны и как-то заменяют дары. Говорят, там есть оружие, что убивает без стрел, но продолговатым куском металла, что воспоминание можно… хм… — Комиандр напрягся в попытках найти нужное слово, — вложить в предмет. Этот предмет будет хранить его. Речь о проецировании наших мыслей в явь. Тут мы можем вытащить из головы образ прошлого с помощью заклинаний, но там, думается, всё иначе.       — Вам будто бы страшно, — заметил Мартелион, молодой и, как подобает молодости, самоуверенный.       — Ещё бы. Ты ничего не знаешь — ни жителей, ни законов. А то, что знаешь, маловато для крупной кражи — только для короткой вылазки вроде нынешней. Особенности перемещения — я сделал всё, чтобы направить их в нужное место. Язык схож, если исключить наши диалекты, коих, к сожалению, множество. Но… раз Кадентия и её потомки справлялись, чем мы хуже? Главная наша опасность — сама Каролина. Если она прознает, что воры — не обычные, а серокожие, то прибудет сюда и поставит Даль в известность. Подозрительная самонадеянная выскочка. Клянусь, ни один Бездарный человек ещё не производил за всю историю Дали столько шума. Даю голову на отсечение, её и на Иерсии так же сильно боятся.       — Королевская кровь, — улыбнулся Мартелион.       — Скорее, королевская гордость, — выплюнул Комиандр. — Бездарная дочь отца-тирана, которую он слишком любил… до четырнадцати лет. Эх, — старик устало опустился на кресло, заслонив ладонью лицо. — Можешь идти. Вызову, как будут новости.       — Прошу, не только об Иерсии, но и о другом отряде… — начал Мартелион, — который вы отправили в огороженную Даль неделей раньше.       — Там твой отец, знаю. Даже если я не оповещу тебя, скоро все так или иначе узнают. То, что нам принесёт удачный исход… трудно переоценить.       Воцарилось молчание, казавшееся особенно тревожным в темноте с мерцавшими в ней аквамариновым, изумрудным и янтарным светом колбами. Своеобразные поддержки масляным лампам, зелья бросали на стену отражения самых разных расцветок. Комиандр заёрзал в кресле, постанывая от сдавившей старческий череп боли. Жалостливый скрип кресла вторил каждому междометию.       Мартелион метнулся к нему, питая страх, что предводитель потеряет остатки здоровья раньше, чем претворил в жизнь задуманное. Самый юный из Совета не солгал: все боялись Комиандра, его ума, хитрости, непредсказуемости — и того, что однажды он их покинет. А ведь он разменял уже восьмой десяток — вполне долго для жизни серокожего. Ни под чьей эгидой род Ракшас ещё не существовал, никогда не именовал себя племенем, отдельным, гордым. Раньше знатные господа использовали серокожих юношей как бесплатную рабочую силу, девушек — как наложниц, заставляя примерять человеческий облик. Для людских врагов людской закон защиты не предусматривал.       До его прихода.       Молодой шпион у людей, коммивояжер и делец, он обращался в человека, неведомыми хитростями продлевая время облика; пробивал пути к знатным и жадным до бесплатного живого товара господам. После недолгой связи с ним этих господ созерцали на смертном одре: то ли головная боль их морила, то ли язва желудка, то ли внутреннее кровотечение. Затем, теряясь в шуме расследования, серокожие рабы и рабыни ускользали, а след «многоликого» вёрткого коммивояжера благополучно исчезал.       Не все освобождённые доверялись ему из чувства благодарности. Однако мало-помалу он добивался интереса и уважения, медленно ракшасово племя наполнялось слухами и тянулось к нему. Юноши, ощущая защиту и его внутреннюю силу, напрашивались к нему рабочими; девицы, не знавшие, куда податься без чести, предлагали ему себя — он принципиально отказывался и от того, и от другого. Но всегда знал, как найти каждому применение.       — Забудьте, есть у вас честь или нет, потому что люди о ней давно уже не помнят, — говорил он девушкам. Пользоваться ими он не хотел: эти женщины падшими не были — таковыми их сделали; крали в тёмных подворотнях трущоб, срывали бесполезным, но красивым цветком. Держали поодаль от осуждающего взора общества, как сладкую, но тайную вещь, оскверняющую людское достоинство. Без девичьей чести жизнь не сулила им иного, более благородного дела, но… — Если есть работа — работайте. Живите, как жили ваши матери и отцы. Продавайте, шейте, работайте в огородах и не мучайтесь угрызениями совести — пусть люди мучаются ими у Тёмного в плену.       Про имя предводителя Тандема говорили, что оно ложно и «сплетено венком из двух растений». Одно носило имя Коми — прелестный «чудо-цветок» с белыми лепестками, применяемый для изготовления целебных мазей. Другое — Андр, тёмно-бордовое соцветие со смертоносным соком в толстом стебле. Сплетение исцеления и яда, Комиандр явился из ниоткуда, молодой, по-юношески отважный, демонически-обаятельный. Бредил политикой, опытами, алхимией, медициной… и пылкой ненавистью к людям.       — Нездоровится?       — Мне-то? — будто оскорблённый, прикрикнул Комиандр. — Да я с самой смертью в сговоре. Так и говорю ей, старухе — не вытравишь, потому что тебе взамен себя людские жизни давать буду. Вот она и сидит тихо, не трогает. Хорош договор. До моего возраста не каждый ракшас прожил.       Мартелион усмехнулся:       — Тогда мне следует быть спокойным за вас?..       — Спокойным, как же, — даже на учтивость предводитель отвечал ворчанием. — Если я не умираю, это не значит, что тебе надо стоять тут столбом! Банку подай! — рявкнул он и указал на одинокий стеклянный сосуд, за которым Мартелион тут же скользнул к столу. Комиандр опорожнил горьковатую жидкость, вернул склянку и обмяк в кресле, подобно добродушному старику-домоседу.       — А знаешь, почему так со смертью-то? Мне с детства говорили, что у меня характер дурной. Что не протяну я с таким долго — любопытный, язвлю взрослым, хулиган, всё время к людям лезу из интереса. А мне что? Мне только лазейки искать, как всякой твари, которой выжить хочется. Сволочей хотят вытравить, и они вынуждены искать выход отовсюду.       «Верно, они слишком сильны, чтобы умереть в кресле, — мысленно закончил Мартелион. — Отменная ты сволочь. Такие и становятся над всеми».

***

      Вот уже полгода в этой комнате никто не раскладывал диван для спанья, не разговаривал с блестящими на стенах плакатами Майкла Джексона, не подбирал с ковра крошки — лишь бы Каролина не заметила. Плюшевые зайцы ждали на уютном раскладном диване из зелёного велюра. Хозяйка больше не встряхивала их с весёлой игривой улыбкой цепкими белыми пальцами, ласково трепля при хорошем настроении и прижимая к себе — при плохом, в шутку кидая их в надоедавшего двоюродного брата. Игрушки тосковали. Ведь новая хозяйка, маленькая, хрупкая и не менее печальная, чем они, одаривала плюшевое скопище тоскливым взглядом тёмно-синих глаз и шептала: «Нелл их любила, надо бы сказать, чтобы забрала их в Даль».       Прежняя хозяйка вернулась на Иерсию крайне неожиданно — спустя месяц после того, как Лора произнесла эти слова.       Меньше всего Каролина ожидала благих вестей. Нелли поздоровалась сухо — слишком сухо для той племянницы, которую она воспитывала. Исчез жизнерадостный ребёнок, любящий беспричинные объятья, плюшевых зайцев и пустую болтовню. Её заменила степенная, задумчивая… не девушка — женщина. Каролина удивилась, как за полгода Нелли удалось постареть на пять лет. Женщина, заменившая ей мать, следила за каждым движением со странной настороженностью. Раньше Нелли плюхалась на диван с разбегу, теперь медленно, словно осторожно усаживалась, расправляя перед этим подушки. Ссоры с Максом сменились любезными вопросами о жизни и самочувствии, да так, что сам Макс заскучал по минувшим временам. Истинная леди. Истинная Королева — или на верном пути к этому.       Волей-неволей Каролина поддалась атмосфере степенности и подала Нелли чай и картошку в чесночном соусе, заведя сестёр в светлую гостиную с низким стеклянным столиком. Впрочем, сама пить не стала: наблюдение и выслушивание заняло её куда больше.       — Все эти месяцы я работала над исцелением. Раз я могу поддерживать здоровье Лоры, то хотела бы забрать её с собой, — Нелли обернулась на сестру с улыбкой.       — Оставите меня на Макса? — улыбнулась Каролина, вальяжно раскинувшись в кресле. — От сыновей всегда пользы меньше, а как состарится мать, так вовсе забудут. — Лицо четырнадцатилетнего сына Каролины, случайно услышавшего разговор, вытянулось в изумлении. — Я дочерей теряю!       — Тогда может, стоит завести ещё одну? Как насчёт ваших с дядей Чарли ритуальных танцев? — улыбнулась Нелли. Лора залилась краской.       — Надо бы легонько тебя стукнуть, но всё же я рада, — философским тоном ответствовала Каролина. — Ты ещё не совсем высохла, раз не разучилась меня поддевать.       — Я забыла накраситься, а тётя думает, что я в унынии. Так что насчёт тан… то есть, дочери? — Нелли игриво повела плечом.       — О да. Разумеется! А потом нянчить, на ноги ставить… нет уж.       — Возраст не позволяет?       — А что возраст? — Каролина развела руками. — Я молода и прекрасна всегда.       — Если ты молода и прекрасна всегда, — Макс прошёл в середину комнаты, решив подлить в огонь немного масла, — мне и не придётся ухаживать за тобой в старости.       — Кого-то особенно наглого ждёт гора посуды.       Юный Максвелл не решался спорить с матерью, давно усвоив плачевность последствий, а потому покорно собрал опорожнённые чашки и ушёл на кухню.       — Вот что, — Каролина встала с кресла и подбоченилась, — я с вами.       Капля рубина выплыла в воздух из приоткрытой резной шкатулки. Нелли всегда думала, что кулон хранится там один, пока не засмотрелась на синие блики на дне шкатулки. Если она и видела вещицу раньше, то явно не отдавала себе отчёт. Наследие самой Кадентии — не книга и не послание, зато первая Королева Дали носила его на собственной шее, в то время как её младшая сестра Анетта венчала себя Красной Диадемой.       — Сапфировое Ожерелье тоже здесь?.. — украшение извивалось змеиными петлями, камни манили взгляд переливами от ночного индигового до утреннего белого. Нехитрое формой, и магии в нём тоже не было, сколько поколений ни пытались бы её отыскать.       — Оно самое. Я редко ношу украшения, это — тем более.       Когда-то Королева Делия поделила реликвии между дочерьми. В свои четырнадцать Каролина негодовала: бездарной девушке отдано «бездарное» ожерелье, в то время как Амелия только приумножит мощь Белого Василиска диадемой из рубинов. Лишь спустя годы Каролина в полной мере осознала выбор матери. Когда-то сестёр сравнивали с Кадентией и Анеттой, со старшей, всегда оберегавшей младшую. Каролина, как Кадентия, отдала на это все силы… и так же не смогла. Обстоятельства смерти Анетты, как и у Амелии, скрывались в тумане загадок и домыслов.       В последний раз Каролина навещала Даль в начале октября. Нелли ещё мучилась с черепками крынки, а Уильям с Робертом вторили, что она взялась за непосильную задачу. Каролина не стала ни спорить с ними, ни рьяно поддерживать. Только подошла к племяннице вплотную и произнесла всего одно слово: сестра.       Нелли показала себя проницательной, когда молча кивнула.       Флориана, Кристина, Питер — именно эти имена она чеканила, когда готовилась сдаться. Их жизни, колеблющиеся на тонкой, словно нить, грани, решительно важнее сотен, тысяч, миллионов её неудач.       Нелли не стала разглашать приход родственников: больше её занимала Флориана. Вылечив ей головную боль и колики в животе, они решили потрясти имение Металлик внезапным вторжением.       Однако имение Металлик дало соответствующий отпор. Нелли застала всё семейство в кабинете, где Уильям держал перед глазами какое-то письмо.       — Рад видеть прибывших, — со сдержанной учтивостью поприветствовал он гостей с Иерсии и пригласил их присесть рядом. — Вы вовремя, Ваше Высочество.       — Я смогла исцелить сестру и хотела бы оставить её жить тут, со мной, — начала Нелли в надежде, что её короткое заявление всё-таки выслушают первым.       — Не стоило бы хранить все драгоценности в одной шкатулке, иначе воры не преминут забрать всё сразу. Как раз из этого письма я узнал о диверсиях ракшасов. Они уже есть. Что будет, если опасности подвергнутся обе Принцессы сразу?       Каролина задумчиво сузила глаза.       — В этом есть смысл, но… Флори совсем плоха здоровьем и очень скучает по Нелл. А она с даром исцелять поддержит её здоровье.       — Медицина Иерсии уже не помогает?       — На Иерсии нет сестры. Я сравнивала оба лечения, и с уверенностью скажу, что Нелли — лучшая медицина для неё. Наймите им обеим надлежащую охрану, — голос Каролины задрожал. Слишком много она провела ночей с лихорадкой болезненной младшей племянницы, слишком часто слышала от врачей, что лечения нет — примите, что девочки в любой момент не станет. Потеряв Видию и рискуя потерять Нелли, Флориану отпустить она не могла. Принцессы страдали, будто каждая из их проклята. — Придумайте что-нибудь. Флори угасала с каждым днём, Уилл, а когда Нелли её…       — Ладно, ладно, — угрюмо сказал тот. — Тогда, думаю, Лору стоит держать где-то вблизи, может, и у нас, как когда-то Лауру.       — Уж лучше так, чем совсем ничего, — облегчённо вздохнула Нелли. — А что в письме?       Уильям ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. Питер ответил за него:       — Первое послание от Лауры.       Не дожидаясь ответа, Уильям начал:       «Наконец-то пишу первое письмо.       Чётких сведений покамест нет, но больше ждать я уже не смогу — да и момент подходящий. Жаль время терять. Проверила безопасность четыре раза — уже неделя, как моё скромное жилище перестали обыскивать. Да и то — кто проверял, и те уже успокоились. За пергамент и чернила спасибо моей благородной тётушке Лерне. Когда она задремала, я тихонько отлила немного чернил (склянку готовила заранее, когда поняла, что она не следит) и даже одно металлическое перо. Потом верну (Мистер Металлик, вы просили рассказывать обо всём подробно, вот и пишу). Мне кажется, её память слабеет, а зрение и слух — тем более. Выжидала несколько дней, чтобы узнать о планах верхушки чуть больше. Лерна часто приглашает меня к себе. Знаете, она мне верит. Я часто плачу при ней. Она даже понимает, что я по Мелет скучаю. Так и поверила мне. Так вот. Когда она разговорится, то может рассказать что-нибудь. Не всё, конечно. О многом я сама догадываюсь. Сказала, один отряд уже выдвинулся в Даль, но не для военных действий. Добыча полезных лекарственных веществ и каких-то редких трав. Ничего подробно не говорит. То ли зелья будут готовить, то ли яды. Не знаю. Обыщите алхимические гильдии и аптеки. А может, и библиотеки. Потом она сказала, что скоро выйдет второй… она произнесла «наконец и ракшасы выйдут за пределы всей Дали», потом снова ущипнула меня за щёку и сказала, что попозже я всё узнаю. Ничего точного не отвечает, только улыбается. Неужели речь об Иерсии? Зачем бы им туда? Надеюсь, хоть вы найдёте ответ. Насчёт того, первого отряда, что в Дали, тоже ничего не говорят. С докладом заканчиваю. Прошу прощения, если сведений мало. Пока мне боязно подслушивать под дверьми с их-то охраной. Но это ничего. Надеюсь, время и привыкание и эту проблему решат. Ещё раз приношу извинения.       А теперь расскажу о жизни тут, как просили вы, Мистер Металлик. Ракшасы не доверяли. Первое время охрана сопровождала меня везде. После того, как я прострелила Роберту грудь, стало чуть лучше. Но ненамного. Слухи обо мне расходились, да и Неритида почему-то привязалась ко мне. Это хорошо, наверное. Я не знаю. Кажется, я уже совсем ничего не знаю. Она добра ко мне — благодарна за то, что я её вытащила. Её жених жив. Это тот, о котором она всё время вспоминала. Его зовут Дайзер. Ему удалось спастись и чудом выжить. Ещё есть Тофрис, который то ли дурак наивный, то ли шпион. А может, это я не умею верить. Говорит, что ни разу не воевал и отказывается делать это впредь, хотя сам крупный, высокий. Он совсем как наш Курт. Даже характер один. Оба ссор не любят, всё мирить всех вокруг пытаются.       Не знаю, зачем я это пишу, но если вам, Мистер Металлик, не нужно, отдайте Нелли. Может, ей будет интересно. Хотя, наверное, и ей не больно-то интересно о ракшасах читать. Я пишу о них только потому, что людей со мной больше нет. Одни серые лица. Кроме Лерны. Мы с ней пьём какие-нибудь отвары, она меня подкармливает и треплет за щёку. Она довольно болтливая, но грустная, всё время смотрит вниз при разговоре. У неё в кабинете очень много металлических перьев. Вы думаете, документы подписывает? Где уж там! Стихи! И все какие-то злобные. Или грустные. Но я везде ищу. Даже в мусорке.       Ладно. Может, я что-то делаю не так? И зря вообще написала, потому что не смогла узнать ничего точно (да и кто бы мне это позволил)?       Надеюсь, письмо дойдёт удачно и будет вам полезно».        Кабинет погряз в молчании. Ни Нелли, ни Каролина не произнесли ни слова.       Уильям начал первый:        — Патруль в указанные места уже выслан. Будем ждать новостей.       — Исходя из письма, уже не ясно, что опаснее: Иерсия или Даль. Им нужна Флори, разве не очевидно? — Каролина развела руками. — Они наверняка говорили о пункте назначения. Не Милан ли?       — Как бы они узнали о том, что она на Иерсии? — попыталась вмешаться Нелли.       — Пленные. Могли выудить воспоминания от того же Визиона. Он был на каждом собрании и слышал об этом решении. — На минуту глава Регентского Совета смолк. — Думаешь, у тебя не было шансов сохранить Её Высочество там?       — Сейчас их сила в неожиданности. Сколько поколений ракшасы дурачат людей с помощью облика? И будут продолжать. Чем бы люди ни пытались их победить, они найдут новую уловку. А теперь и вовсе в другом измерении, где их не существует, как вида. Представь, если бы я ничего об этом не узнала? Думают, что найдут её там и вернут обратно, — напирала Каролина, в груди которой разгорался пожар, — только вот чёрта с два. Она будет у вас. Под миллионом замков и дверей, но у вас.       — Договорились, — сказал Уильям после недолгих раздумий. — Что ж, это пока всё? — он потянулся к сонетке. — Скажу камердинеру подготовить Её Высочеству комнату.       — Желательно двуспальную, — не без осторожности добавила Каролина. — Лора может жаловаться на недомогания. Хорошо бы Нелли быть рядом.       — Как скажете. Что ж, можете ли вы сказать, что мы заслужили трапезы, или есть ещё вопросы?       Недолгие раздумья дали отрицательный ответ. Всё было решено.       — Впрочем, — Уильям позволил себе смущённую улыбку, — кажется, наши гости уже ели…       Пока Нелли думала, с чего бы ему об этом знать, Каролина хлопнула себя по лбу:       — Картошка в чесночном соусе. Это так заметно?       — Пожалуй, да, учитывая, что вас трое… — он отвернулся, пытаясь сдержать смешок.       Неловкий момент прервал звонкий восклик Нелли:       — Почему бы и вам не присоединиться? Чеснок, в конце концов, полезен для сердца и сосудов. — Она изобразила глупейшую улыбку — которая, впрочем, до странного ей шла. — Есть ли чеснок со сметаной? — Судя по растерянному выражению лица камердинера, это блюдо явно не входило в сегодняшний обед.       — Скажу поварам, чтобы приготовили, — неуверенно пообещал он и растворился в дверях с пустым подносом.       «Как хорошо иногда быть Её Высочеством», — подумала она, не сумев сдержать улыбки.       Прошло около пяти минут монотонного стука вилок и ложек о фарфор. На второе подали «ракушки» из теста с творожной начинкой и сливовый компот.       — Чеснок… — Питер задумался, словно пытался разгадать в фарфоровой сосуднице тайное знание. — Буду источать великолепный аромат весь день, — и потянулся за посудой.       Даже через пригубленный стакан с густо-красным компотом можно было увидеть, как Нелли улыбнулась.       — Принцесса, кажется, не хочет быть одной, — сказал Уильям, заметив это.       Та изобразила сущую невинность.       — Сердце и сосуды, я ведь говорила. Мы с Питером уже закалённые, а вот моей дорогой сестре не помешает от простуды. Слава чесноку!       Флориана улыбнулась и решила поддержать её, хотя и знать не знала, зачем это делает:       — Слава чесноку!       После трапезы Флориану повели в отведённую ей комнату с роскошным интерьером охристого оттенка. Двуспальная, с тумбами, гардеробным шкафом и окованным в узорчатую металлическую рамку зеркалом. Младшая из Принцесс не знала, что заслуживает эту роскошь по праву рождения в королевской семье: она залилась краской и сказала, что комната слишком просторна для неё. В темноте прошедших лет она не знала ничего, кроме неграмотной Саламандры, шитья, ношения воды, жестокой Эллы и милого её одинокому сердцу ракшаса Тофриса.       Нелли подняла её на руки и аккуратно опустила на перины.       — Ты более чем заслуживаешь.       Едва господа и слуги оставили Принцесс одних, Нелли скользнула на кровать следом. Принцесса Флориана напоминала хрупкого восьмилетнего ребёнка: короткие ноги, худые плечи, плоское лицо с маленьким носом.       — Чем мне тут заниматься?       — А чем ты занималась на Иерсии?       Лора усмехнулась.       — Играла с Максом на игровой приставке.       — Увы, такого здесь нет. — Нелли призадумалась. — Кстати, как оно?       — Макс уже не хочет со мной играть, говорит, я всё время его побеждаю.       — Макса даже трёхлетка победить может.       — Я скучала, — Лора уткнулась в неё, как в маму, которую не помнила в лицо. Сложение, словно созданное для материнства, с пышными формами и круглыми щеками Нелли подарила именно Амелия.       Лора тотчас ощутила объятья невероятно тёплых рук.       Старшая ничего не сказала, только завернула её в мягкое пуховое одеяло.       За окном рябил мокрый снег, первый за зиму. Золотая комната впустила серебристое марево небес, погрузив в сон даже мебель. Нелли лежала лицом к окну и провожала глазами падающие белые хлопья: какие-то из них касались стекла и обращались в капли, какие-то подхватывал ветер и уносил вдаль.       Заснувшая Лора ослабила объятья, а потом перевернулась на другой бок. К Нелли сон не шёл, а в задумчивом изучении потолка она никогда не видела смысла. Самое важное её дело заснуло около десяти минут назад — впрочем, оно не было последним в сегодняшнем списке.       С видом заправского интригана Нелли пересекла коридор и дошла до огромного зеркала, у которого поправила выбившиеся пряди и кокетливо подёргала плечами, словно красуясь перед восторженным кавалером.       — Я, должно быть, безумна, — вздохнула она и ланью метнулась к лакированной двери, за которой намеревалась встретить Питера.       Он утопал в кресле за книгой, которую явно читал через силу, и закрывал рот рукой. Её приходу он не удивился.       — Поздравляю, теперь со мной невозможно разговаривать! Аромат сильнее, чем всякие женские масла. Чего так смотришь? — он улыбнулся. — Только не говори, что о моих сосудах заботилась.       — Конечно же нет! — Нелли подошла к приоткрытому окну. — Зато мы наконец-то сроднились.       Он не сдержал желания отбросить опостылевшую книгу и подойти к ней.       — Что, пробуешь себя в интригах, как будущая Королева?       — Ещё не понял? — Нелли хохотнула.       Дальнейшее скрыл шифон гардин, так не вовремя вздёрнутый порывом ветра. Впрочем, подойди ближе кто-то посторонний, силуэты он бы с лёгкостью различил.       Два минуса по обыкновению дают плюс. Так, если два человека съедят чеснок, то запаха друг у друга не почувствуют. Питер хотел благодарить эту нехитрую чесночную математику, ощущая вокруг своей шеи горячие женские руки, касаясь её долгожданных губ своими. Мысль, что Нелли наконец-то ответила взаимностью, опаляла его изнутри.       Они стояли у распахнутого окна, давая грумам и горничным во внутреннем дворе отменную пищу для толков.       — Вот оно что, значит… — усмехнулся Питер и почесал затылок. — Интриганка!       Зимний холод нипочём, когда главный источник тепла — это чувства. Зардевшаяся Нелли откинулась на стенку и вытерла со лба капельки пота. Грудь вздымалась, как после километрового забега, без того горячие руки теперь вовсе пылали.       — Ну что, чеснок объединяет? — одна её улыбка — хитрая, игривая — соблазняла и наводила на мысли о чём-то большем, нежели поцелуй.       Питер давно не чувствовал себя таким довольным, а ещё — голодным до продолжения. Впрочем, за игривостью Нелли скрывалась сталь — ему нечего было и надеяться. Попятившись от неё, он вскинул руки и прогремел:       — Да… Слава чесноку!