Обратная сторона медали. Книга вторая

      Капли разбивали сгрудившийся возле бордюров грязный снег. Ручейки ширились, подскакивая на булыжниках мостовых и сбегая по скосам прямо в реки и каналы. Ни экипажей, ни вагонов, редкая макушка промелькнёт на улице, прикрытая то ли книжкой, то ли натянутым плащом. Дождь запер людей в стенах, зажёг в каждом окне по керосиновой лампе, воспламенил очаги, заставил отцов с матерями усесться возле камина и подозвать детей. Именно дождь заставляет греться с двойной силой: заполняет собой улицы, чтобы люди, наконец, освободили природу от своего шума — голосами ли, стуком колёс, выкриками торговок — и нашли время отдохнуть от сует.       Лишь против этого скрипача дождь всякий раз оказывался бессилен.       Преданная псина свернулась клубком рядом с плетёной корзиной, куда прохожие бросали монетки. Умей собака говорить, первым делом задала бы нехитрый вопрос: что хозяин делает на безлюдье в непогоду, без головного убора, с промокшим плащом и облепившими лицо волосами.       — Ну чего ты опять так смотришь? Ветра почти нет.       Собака как-то чересчур по-человечески мотнула головой.       — Ты думаешь, зря сегодня вышел? — он неуверенно опустил скрипку. — Мне всё кажется… я кого-то жду. — День тянулся за днём, судьба отсчитывала годы. Он долго не признавался самому себе, что всё это время он ждал. Кого? Чего? Не мог ответить. Но преданно ждал, всё острее ощущая бессмысленность своего существования, не приносящего миру ничего, кроме стона скрипки. В детстве он мечтал, думал, что рождён для большего, вот только детство осталось в детстве. Он ждал. Смысла, перемен, а может, скорого конца.       Собака подняла голову.       «А кого?»       — Знать бы самому! Жены, может, верной? — он усмехнулся. — Чтобы дома ждала, чаем поила, ужин готовила. Чтобы детей вместе растили. Но кому оно надо, со скрипачом в его захолустье…       Собака отвернулась, оскорблённая.       «Меня здесь нет».       — Эх-эх, ревнивица, — засмеявшись, он опустился на корточки и потрепал её по голове. — Нет, Лиря, жена — это жена, а собака — это собака. Вас нельзя сравнивать.       Уже не ждавший слушателей, он напугался, когда перед ним выросла молодая особа в тонком белом платье.       — Спасибо, что играете! — звонко выпалила она и бросила серебряник в пустую корзину. — Холодно вам, стало быть?       Он возмутился.       — А сама-то? Всё платье насквозь промокло. Это я чучело старое, себя уже не жалею — а вы будто бы без родителей растёте.       — Нет, дядюшка, — ласка в её голосе внезапно согрела старика. — Дождь хорош. И мне никогда не бывает холодно.       — У тех, кто льдом повелевает, волосы белые. Ты чёрная, как ворона, так что не держи меня за дурака.       — Давайте я вас поведу, где тепло?       — Меня-то? — он поднял скрипку, принял нужное положение, но не продолжил. Слишком девушка завлекла, низкая, как подросток, хрупкая, в белом платье — и не дрожит.       — Музыканту там будут особенно рады! Зовут вас Хармит Бреон, играете вы так вот уже сорок лет. Весь квартал знает! Только сегодня, в непогоду, выходить не хотят.       — Всем бы только людей честных дурить. А не шла бы ты куда подальше?       Незнакомка не отступала.       — Могу дать ещё серебряник, и вы поймёте, что я не хочу у вас красть.       — На тебе одно платье, даже накидки нет. И тут серебряный змей!..       Она отмахнулась так легко, будто речь шла о пуговице:       — Как понадобится ещё, так у меня их будет целая телега. Мне не холодно, дядюшка, я ведь говорила. Пойдёмте со мной, прошу вас! — она схватила его за запястья, и он почти поверил в её небылицы… руки были горячие, как само лето.       — Я Идриана, меня в народе юродивой зовут.       — Юродивая-то? Слышал. Сама ко мне пришла! То-то гляжу и думаю, что не от мира сего, — усмехнулся он и посмотрел на подругу: — Ну, а ты что скажешь, псина?       Приветственно высунутый язык и вздёрнутые острые уши собаки, казалось, решили дело. Он переводил взгляд с собачьей морды на юное личико. Сомнение клокотало. Но одиночество клокотало сильнее и дольше. Он боялся всю жизнь, чтобы в самый неприметный день поставить на кон всё, что имел: безопасность, разум, собаку и собственную жизнь. В конце концов, много ли проку от такой жизни?..       — Уж не знаю, чего ты хочешь, но псине своей я привык верить.       Скрипач вернул скрипку в изношенный деревянный футляр, взял за ручку и пошёл следом. Понимал ли, зачем? Белый наряд позвал немым пением, таким же грустным и светлым, как мелодии, которые он играл. С непонятно откуда взявшейся бодростью они зашагали по извилистым мостовым, купаясь в дожде и звеня смехом. Мимо кованых парапетов у бурлящей серой Миллаизы, «стеклянных» улиц с лавками, витринами книжных магазинов, аптеками. Лиранна скакала вокруг обоих, тёрлась о промокший белый хлопок пришедшей и жадно лизала ей пальцы.       — А обувь? — опешил он при осознании, что она боса.       — Это вам нужна обувь.       Обречённо глядя на щедро пропускавшие воду башмаки, он не посмел возразить.       — Что ещё за место? — Вчерашний Хармит наверняка отругал бы нынешнего за глупость. — Салон какой? Клуб музыкантов? Развлечение какого-нибудь скучающего аристократишки?..       — С последним угадали. Аристократишку зовут Руэлло Миллит.       — Лиранна тебя уже любит, а я, дурак старый, сорвался и пошёл невесть куда.       Идриана посмотрела на него с неожиданной грустью.       — Скажите, ведь вы тоже пишете музыку?.. И не показываете. Немая музыка — она как мертворождённый ребёнок.       — Как выражается-то! Дитё ты малое, только и всего. Музыка дело не первое. Везде свои круги знакомств. У всех музыкантов связи или средства. Вот спроси своего Руэлло, кто ему на скрипочке вечерами играет?       — Очень скоро это будете делать вы, — сказала она и обратила на него красноречивый взгляд.       — А моих дражайших родственников туда не пригласили? Нет? Ха-ха! Как же! Должно быть, за своё присутствие приличную цену набили.       Идриана смотрела на горюющего мужчину ещё немного прежде, чем подошла со спины и приобняла.       Хармит закатил глаза.       — Не надо на мне виснуть. Я не верю нежностям.       — Вас мало обнимали, только и всего. Сколько вам лет? Люди до ста двадцати иногда живут. Вы только полпути прошли, а уже притворяетесь, будто ничего не хотите.       Хармит опять закатил глаза.       — Больно-то ты расчирикался, птенчик. Я хотел бы поскорее дойти до места и узнать, куда твоё чириканье меня привело.       Идриана сжала его ещё крепче — на всякий случай — и продолжила вести по сужающемуся лабиринту переулков. Витрины исчезли; на их место пришли приземистые дома с крохотными оконцами в толстых крашеных голубым и синим рамах.       Если Хармит играл на скрипке, а Идриана — пела, дождь умел и то, и другое. Чеканил непонятные человеку стихи, стуча по металлическим крышам, обиженно бубнил в водосточных трубах, смеялся текущими по земле ручейками. Хармит, вопреки всеобщему мнению, считал дождь большим весельчаком. Он смотрел не на затянутое тучами небо, а слушал музыку: не то барабан, не то фортепьяно, не то клавесин.       Идриана остановилась перед торцом двухэтажного дома — бесконечно вытянутого, пропитанного сыростью, с облупившейся серой краской. Окон не было ни с одной стороны — ничего, кроме тёмной металлической двери. Газоны вокруг не убирали по меньшей мере десяток лет, бордюры не красили.       — Признаться… я ждал чего-то…       — Красивее? — Идриана улыбнулась.       — Приметнее. Куда это ты меня привела? Мы у окраин, почти у трущоб! Да тут только пьяницам околачиваться да ворам! — он попятился. — О-о, старый я дурак…       — Стойте. Тут на двери надпись…       — Ничего не хочу знать! — возмущённый Хармит рассёк пространство рукой. — А ты чего радостная такая, Лиря? Ну чего ты тут унюхала хорошего, а, старая? Меня сейчас обворуют. Думают, что я серебряники каждый день загребаю. Как бы не так! А ты-то, ты-то сдурела совсем? Уж если собака сдурела, куда хозяину деваться? Пропал я, пропал.       — Тут сказано открыть дверь, пройти коридор до конца, а потом обернуться. — Идриана осторожно открыла дверь. — Дядюшка, я захожу.       — Птенчик… — неожиданно для себя выпалил он и шагнул вперёд. — Может, не надо?       — Только что вы принимали меня за воровку и обманщицу, — Идриана повела плечом.       Неожиданно для самого себя он рассмеялся.       — Да что с тобой делать! Высшие тебя разберут, веди скорей. Дурак я, полный дурак.       Идриана рыбкой скользнула в совершенно пустой серый коридор. Вдалеке показалось окно с видом на голые ветки яблони — единственное подобие светильника. Пыль на холодном каменном полу липла к ногам Идрианы и забиралась через рваные подошвы Хармиту.       — Не замечаешь… — сказал он задумчиво, начав подозревать у себя видения, — что тут нет дверей? Тут и правда их нет или я совсем ослеп?       — Может быть, она в конце…       — Кто ж в конце коридора двери делает? И всего одну? Нет, что-то тут не так с планом здания. Почему тогда оно такое толстое, раз других помещений нет?.. — он вспомнил слишком широкий для этого коридора торец, в середине которого красовалась таинственная дверь с не менее таинственной надписью, выведенной белой краской каллиграфическим почерком. — Крепостные стены, что ли?       — Окно, — внезапно поняла Идриана и решительно направилась к нему.       Хармит и Лиранна переглянулись, кивнули и последовали.       Идриана в нетерпении перебирала ногами, чувствуя в окне ответ на вопросы загадочного дома. Подойдя, она вгляделась в сиреневую дымку, плотную, закрывшую вид от подоконника до притолоки.       — Туман? Но я только что ясно видела деревья! — распахнув сначала одну створку, затем вторую, она запрыгнула на подоконник для лучшего обзора. — Это и есть знак… Да, вот оно… — Замахав руками для равновесия, Идриана пискнула. — Помогите! А-а-а!       Хармит подскочил к окну и спешно протянул руку. Спасти удалось за долю секунды до непоправимого…       … ведь под окном простиралась высота многоэтажной башни. Приземлившись на безопасный пол, Идриана и Хармит снова высунулись. Земля была далека настолько, будто они — живые существа, каменный пол и загадочный коридор — застыли на высоте облаков, той самой сиреневой дымки.       — Мы не поднимались. Тут для этого и лестницы-то нет! Это ж первый этаж! — бормотал он, приходя в себя. — Лучше отсюда уйти. С ума это всё сводит.       Не успела она ответить, как Хармит развернулся и ахнул: пресловутая лестница спустилась к ним широкой, многоступенчатой… заменив собой то, что ещё несколько секунд назад было длинным коридором без дверей.       — Это выход, — просияла Идриана.       — Или капкан.       — Поднимемся! Нас ведут Высшие, дядюшка Хармит, — и взяла его за руку.       — Это лабиринт, глупый ты птенчик. Нас заперли и хотят уморить… У меня хотят отобрать деньги. Точно говорю. Всегда хотели, как будто у меня их очень много! Несколько раз покушались!       — Нет, нас ведут. Пойдём.       Хармит громко застонал.       — Кости больные…       — Вы вылечитесь.       — Устал я.       Лиранна бежала впереди обоих и через пару секунд скрылась на втором этаже — впрочем, после вида из окна никто не посмел бы утверждать, что этаж второй. Идриана одолела последнюю ступень и прикрылась рукой от ослепительного сияния ещё одного коридора. На этот раз широкого, с лепниной, позолотой на звериных лапах бархатных диванов. Девичьи ступни погрузились в мягкий бежевый ворс ковра. Дверей тут имелось множество, и все разные: с растительным орнаментом, изящными металлическими ручками, белые, бежевые, коричневые.       Хармит догнал её.       — О как! — выпалил он, круглыми от изумления глазами оглядывая расписные плафоны.       — Там кто-то есть!       В другом конце коридора, крутясь возле обширного зеркала, поправлял и так безупречно уложенную золотистую копну волос молодой человек. Шейный платок выдавал франта, белые брюки подчёркивали стройность длинных ног. Лицо отличалось красотой, которую так любят женщины и так презирают мужчины: мягкое выражение голубых глаз, аккуратный нос без излишеств в виде горбинки или вздёрнутого кончика, чуть заострённый подбородок у совершенного овала лица. Разглядев его, Хармит ощутил желание прокашляться.       — Ох и юнцы пошли, — процедил он, придирчиво оглядывая незнакомца. — Нацепят повязочки да прихорашиваются, как девицы.       — Он очень красивый, — улыбнулась Идриана.       — Как же, как же, — донеслось ворчание. — Цапля, только и всего.       — Почему же цапля?       — А ты посмотри, как ножками своими передвигает. Два прутика.       Тот продолжал заигрывать с отражением, красуясь с разных сторон — очевидно, пришедших он не заметил. Оглядев себя в последний раз, он резко крутанулся на каблуках и растворился в одной из дверей.       — Куда?.. — опешила Идриана. — Теперь придётся стучаться.       Однако позади них как нельзя вовремя распахнулась ещё одна дверь. Хармит, вздрогнув от неожиданности, обернулся на второго незнакомца и невольно отметил сходство с первым. Казалось, они состояли в родстве: разве что волосы темнее, а черты лица грубее и суше — юношеский возраст он явно перешагнул. Он смотрел на гостей, оценивая, препарируя, словно пытаясь вывернуть наизнанку.       Тут незнакомец прищурился, будто заподозрив что-то, загадочно кивнул и вновь скрылся в двери.       Гости переглянулись.       — Невиданное гостеприимство! — возмутился Хармит.       — Простите за них, — послышался звонкий голос. Из очередной двери высунулась рыжая голова, ожидаемо осыпанная веснушками. Миловидная девица не хотела показываться полностью. Только медная коса свисала, болтаясь из стороны в сторону. — Незваные гости у нас штука редкая, вот и присматриваемся. Итак, — за стеной возле девушки послышался шорох упавшего предмета. Она выругалась, нырнула к себе, что-то с ещё большим шумом вернула на место и снова высунула голову. — Меня зовут Эрна. Вы — гости господина Миллита?       Хармит выразительно указал на Идриану.       — Именно так! — воодушевлённо ответила та.       — Так что это за место? Салон? — Хармит скрестил руки на груди.       Эрна скорчила гримасу.       — Назвала бы это цирком, ведь иногда, да простят меня Высшие, я вижу вокруг не людей — одних животных! Полагаю, братцев вы уже видели? А где, к слову, господин? Разве он не с вами?..       Настала звонкая тишина. Коридор со множеством дверей не желал распахивать ни одну.       — Идриана, милочка, куда ты меня привела?..       Тут медленно приоткрылась очередная дверь — медленно настолько, что гости не услышали. Двое стояли в проёме, перешёптываясь с хитрым заговорщицким видом.       — Эх, рыжая, уже и помочь не может.       — Лио…       — Хотел, как лучше, старался во благо: дать ей развеяться, с другими людьми побеседовать. Но нет. Заперлась. Может, набор для вязания подарить? И кота?       — Лио…       — А чего? — сквозь шёпот пробивались возмущённые нотки. — Я не звал её Розочкой, попросил любезнейшим тоном нам посодействовать. Ей совсем не нужно срывать свою злобу на меня. Разве я не прав?       — Лионетт! — почти возопил кто-то, хоть и приглушённо. — Ты же знаешь, что с ней сейчас.       — Ах, и правда. — Затворники выступили в коридор, высокие, складные, сияющие, молодые — два солнца, источавших немыслимо сильный жар. — Дорогие — или не очень — гости, добро пожаловать в наш зверинец!       Обернувшись, Хармит увидел первого незнакомца. За ним вышел второй.       — Из зверинца здесь одна моя собака, — отозвался Хармит.       — А вот и нет, — первый подошёл к нему вплотную с прищуром сыщика. Аккуратный носик сморщился, губы едва заметно скривились. — Быстро же вы забываете собственные слова.       — О чём вы, молодой человек?       — О дворнягах, — он скользнул взглядом по Идриане, — птенчиках… и, конечно же, цаплях с их стройными ножками.       Хармит едва не поперхнулся. Молодой человек продолжал:       — Но разве вас, уважаемый, не смущает то, что эти прекрасные птицы питаются лягушками из топких болот, маленькими такими… они ещё надутые и зелёные вечно от зависти?       Казалось, Хармит и впрямь позеленел.       — У цапли слишком острый клювик.       — Каждое утро исправно подтачиваю.       Тут вмешался второй незнакомец — очевидно, старший брат. Ступал он медленно, глядел с заинтересованным прищуром, а улыбкой вооружился поистине могущественной: не меняющей оттенков и не уходящей с лица. Лениво откинув каштановую прядку со лба, он сцепил пальцы:       — Считаю разумным узнать настоящие имена наших гостей прежде, чем определяться со звериными. Итак, друзья, не хотели бы вы представиться?       — Я Идриана по прозвищу Юродивая, уличная певица. Пришли мы без господина, впрочем, господин ещё не знает о нас.       — Юродивая… наслышаны! — кивнул старший брат. — Для нас честь быть вашим знакомцем. Не своей ли юродивостью проникли к нам через тайный ход?       — Именно, — во взгляде девицы проснулась столь несвойственная её образу хитрость.       — Хармит, — буркнул скрипач.       — Любопытно-любопытно. Что ж, а я… — светловолосый качнул шевелюрой, — Лионетт Кэтин Саменир Десенкаре.       — Зря стараешься, милый братец, скрипач тебя всё равно уже ненавидит, а заигрывать с девушкой я тебе не позволю. К тому же, с самой Идрианой Юродивой. Знаменитость ведь!       Хармит, успевший заработать боль в висках, перевёл взгляд на второго, обладателя стальной улыбки, выдержки и голоса:       — Молодой человек, вы единственный, кто не представился.       — Прошу прощения. Братец мой таков, что любой разговор словно бы ненароком сводится к обсуждению либо девиц, либо его неотразимости, либо состязанию в неотразимости между ним и девицами. Для вас я просто Ритиан.       — Славненько, — выпалил Хармит. — Вот уж странный день: играю на улице, как обычно, а тут подходит этот птенчик и выдаёт — вам, скрипач, в кое-каком месте рады будут. В каком — не говорит. А я поплёлся, отчего — сам не знаю. Юродивая, мол, знают её все, певичку эту, да и собаке поверил. Животное никогда ещё не подводило!       — Это особняк нашего покровителя Руэлло. Ходите туда-сюда, пейте, ешьте, творите, в конце концов, раз вы скрипач. И, разумеется, постарайтесь впечатлить нашего господина своим талантом. Дворецкий отведёт вам комнату, едят тут три раза в день, во время нахождения тут Руэлло бывает весьма людно и весело. Иными словами, вам очень повезло.       Хармит отошёл на шаг. Уже минуту глаза его лихорадочно бегали.       — Рад за вас, но я пожалуй, пойду. Не люблю резких перемен, — и попятился. — Своими байками мы меня не обманете. Музыкантов богачи себе выбирают знаменитых, поэтов — прославленных.       — И когда у вас есть все шансы рискнуть привычной нищетой ради непривычного богатства, вы уходите.       — Да ну? Меня судит цапелька?       — Реплики вас выдают: заскорузлый, мнительный. И жадный. Умри я на месте, если это не так. Больше собаки и скрипки вы любите лишь причитать, что злые люди не признали ваш гений! Устроиться при этом на какую-либо работу ниже вашего достоинства — все вокруг обманщики да лицемеры. Страдать ведь… красивее. И куда как легче. За новым, ещё не провонявшим псиной плащом идти то ли лень, то ли боитесь потратить деньги, копя на чёрный день. Который наступает регулярно. Но откуда бы вам это заметить? Неудивительно, что вы нищий — с вашим-то проницательным умом и безошибочной чуйкой на ложь.       — На его месте я доверился бы собаке, — сказал изумительно спокойный Ритиан, протянув руку навстречу шершавому псиному языку.       — Вот и вижу я, что Лиранна у меня сегодня сдурела! — старый скрипач почти шипел от захлестнувшей его ярости. — А ну пошли отсюда!       — Ой! Уже? Куда? — невинным голосом спросил Лио.       — Куда подальше! Хамы!       — Да-да. В самую суть, ведь правда — это лекарство. На то мы и зовёмся Хамами, что готовы выдать о вас самую гнусную правду таким тоном, будто говорим о погоде.       — Вы выдали всё, что могли!       — Из какой двери выйдете? — мягким голосом спросил Ритиан.       — Из той, в которую вошёл! У вас молоко на губах не высохло! Да вы, вы… Э-эх! Вот стукнет вас жизнь ещё по головам, вот тогда и увидите!       — Мы-то увидим, — ответил Ритиан, — а вот вы свою дверь — видите?       — Не увижу — новую выломаю! — не раздумывая ни секунды, выпалил старик. Собака обречённо ковыляла за хозяином.       Одна дверь. Вторая. Третья. Четвёртая. Все они были закрыты. Хармит твёрдо запомнил местоположение открытой металлической двери в конце коридора. Мимо проплывали светлые, тёмные, с позолотой, резьбой, а промеж ними — пейзажи с пёстрыми фактурными мазками. Лампы слепили глаза, ровно как вездесущая позолота, отражавшая их свет.       … девятая, десятая, одиннадцатая.       — Ну-ну, — сказали братья хором, во все глаза уставившись на оскорблённого.       Хармит схватился за сердце, поняв, что выхода он и впрямь не найдёт. Металлическая ручка упрямо отказывалась поворачиваться.       — Закрылась? Когда она успела?.. — сиплым от изумления голосом проговорил он.       — Лягушка увязла в болоте с кровожадной цапелькой, — сладко пропел Лио.       — Так я и знал, — проговорил Хармит негромко и без чувства. — Так и знал. Что ж, Лиря! Старушка моя. Ошиблась, Лиря.       Распахнулась очередная дверь, и кто-то метнул в «цаплю» кожаным сапогом. Попав прицельно в скрытый чёлкой лоб. Мишень ойкнула, отпрыгнула и со стоном растянулась на ковре.       Хармит зашёлся злорадным смехом, впервые за долгое время весёлым и громким.       Метателем оказалась рыжая особа по имени Эрна. Очевидно, скандал в коридоре побудил затворницу распахнуть дверь полностью и выйти. Одета она была по меньшей мере странно: не в приличествующее даме платье в пол, по гамме нежное и сдержанное, но в чёрные лосины, что венчала алая набедренная повязка с кисточками. Оранжевая блуза, расшитая стеклярусом, имела широкие рукава. Каждый элемент ансамбля поддакивал рыжине волос. Наряд не для леди, скорее для лицедейки в роли ведьмы или огненного духа.       Тут Хармит понял, чего Эрна так не хотела обнаруживать. Очертания одной ноги — их странную прямоту, угловатость — лосины, увы, не скрыли. Ровно как и немного косую, неуклюжую походку. Металлический протез протянулся от ступни до колена. Обычно целители успевают спасти раздробленные кости со связками, но иногда падение бывает безнадёжным. Для гимнастов — и вовсе роковым. Впрочем, нельзя было сказать, что травма лишила её жизненных сил:       — Убирайтесь оба вон! — неожиданно громоподобно для своего изящного телосложения заорала она. — Раз сами не можете встретить человека подобающим образом, уносите ноги!       — Встретить-то как раз должны были мы, а вот тебе, главной Розочке моего цветника — просто помочь нам.       Цыкнув в сторону «поверженной цапли», Эрна направилась к Хармиту.       — Не пугайтесь и постарайтесь не прихлопнуть Лио своим футляром, — сказала она и улыбнулась. — Это их образ, который они пока только учатся использовать во благо. Правдолюбы, да только кроме правды нужно иногда любить и людей, которым эту правду открываешь.       — Ну уж нет! Мне уйти хочется, только и всего. Не могли бы вы показать мне выход?       — Вас ждут? — спросила она так, будто лезвием по коже прошлась.       — Лиря со мной, да и всё.       Эрна кивнула, словно другого не ждала.       — Я открою вам дверь, если хотите. Только знайте: ход открылся Юродивой, а не вам. Без неё вы обратно не войдёте. — Эрна подошла к металлической двери и повернула ключ. — Мы не тронем. Мы и правда такие же, как вы. Я из детдома, а господин Миллит меня приютил. Они, эти дурни, сыновья фермера, их он заметил и приблизил к себе. Вы же сами пришли — сами можете показаться! Знаете, я не была бдительна. Семнадцатилетняя дурочка, только вышедшая из приюта в жизнь, — в её коротком вздохе отразилось бессилие. — Но… я не жалею. И Хамы не жалеют, что под его крылом оказались. Нам очень повезло, что нас взял именно этот человек — мало ли на свете подлецов?       — А он — прекрасный спаситель для прекрасной дамы? — горько ухмыльнулся Хармит.       Она хихикнула и кокетливо повела плечом. «Дочь» не стала бы так делать, а вот любовница… Но Эрна не стала об этом говорить.       — Господин… как вас…       — Хармит я, а не господин.       — Как будет угодно. Жаль, Руэлло пока не здесь — он бы вам всё прояснил. Человек он при деньгах, но не публичный.       Оглядывая коридор и широкую богато обставленную комнату, отведённую для него, Хармит допустил порождённую бессилием мысль: если суждено умереть тут, то хотя бы в тепле, среди красоты.       В словоохотливости жителям дома нельзя было отказать. Они не утаивали ничего. Братья Хамы, как выяснилось, совсем недавно стали печататься. Их ждал полный славы и блеска путь — Хармит угадывал это по их до боли похожим воодушевлённым лицам. Ритиан — прозаик, автор притч, Лио — поэт, и оба порой меняются местами, а то и сотрудничают. Эрна, девушка с гибкостью змеи, выступала некогда с танцами и акробатическими номерами. Из-за травмы она, казалось, совсем не унывала: упрямо твердила, что протез ей не помеха и она научится танцевать также, как до падения. Одна Идриана почти не рассказывала о себе — сидела, понурив глаза, больше слушая, нежели вклиниваясь.       — А что наш птенчик? — спросил Хармит.       Юродивая вышла из забытья и подпрыгнула на месте:       — А? Чего? Меня звали?       — Откуда ты, птичка голосистая?       — Я родилась в районе окраин и убежала оттуда, после того как пьяный отец зарубил маму своим топором. — Все смолкли. История девушки в белом была ясна до невозможности — но ничья другая не вызывала столько вопросов. Дитя трущоб, юродивая душа, ученица Высших, слушающая их указания, наделённая их Голосом — и всё же никого не покидало навязчивое подозрение: она недоговаривает.       Но спрашивать что-либо после слов о зарубленной матери не могли.       Прошёл вечер. Дворецкий созвал к ужину в обширный зал с длинным столом. Бежевая скатерть, блестящие приборы посуды, хрупкий фарфор, изящно завёрнутые салфетки. Запечённая с репой форель казалась Хармиту сном, однако минутой позже он созерцал розовато-рыжий кусок на своей тарелке, вдыхал аромат специй и, прожёвывая, ощущал солоноватый, истинно морской вкус.       Широкие окна, прикрытые занавесями из перламутровой органзы, открывали вид на сгущённые сумерки. Он отшатнулся при словах Эрны, что переход от заброшенного дома в огороженной Дали ведёт к особняку Руэлло, расположенного… недалеко от Края Света. Туман, неизвестность, обитель Высших Сил, великий обрыв в просторы космоса — в эти места не суются даже ракшасы. Странного рода безопасность, нерушимый покой на грани риска. Братья утверждали, что из окна видны исчезнувшие звёзды. Бесконечное синее полотно, место, где облака пасмурного дня истончались, являя сам космос — и редкие бледные точки, как просветы надежды.       К рыбе подали подливу, салаты, сладкое вино, но Хармит вовремя остановился. Желудок слишком измельчал за голодную жизнь.       «Если умру, то хотя бы сытым», — подумал он и первым вышел из-за стола в комнату, которой для звания королевской требовался лишь балдахин. Овальное зеркало в золочёной раме, широкая кровать, вмещающая, казалось, сразу троих, необъятный гардеробный шкаф, в который Хармит не мог отправить ничего, кроме обносков. Идриана любезно помогла разложить его вещи, Эрна весело щебетала о скором приезде Руэлло и их будущем знакомстве, о работе перехода и взаимосвязи с волей самих Высших Сил. Она сидела на шёлковом покрывале, болтая ногами.       — Встреть меня вместо Руэлло такие, как эти два братца, — испепеляющий взгляд на Хамов, — я бы кричала ещё громче.       — И ты, и братцы только и говорите, что про своего Руэлло. Кто он всё-таки такой? И впрямь меценат?       — Да, — улыбнулась Эрна. — Потворствует творческим людям, берёт под покровительство тех, кто, так сказать, не у дел. Хамов взял совсем ещё юными — Лио тогда, кажется, и восемнадцати не было.       — Да, — вступился Лио, томно и мечтательно вздохнув, — хорошие были времена. У нас отец фермер-арендатор. Привёз отец как-то сборник стихотворений. В восемь лет я так очаровался, что впервые попробовал сам. Писал и писал: про природу, про маму, снова про природу. Ни Ритиана, ни мои потуги родители не принимали всерьёз, пока нас не заметил наш меценат.       — Довольно волнительно… — поддержал брата Ритиан, — но интересно. Кто останется равнодушным к такой подписи? Никто ещё не решался на такую честность. Многие уже называли нас хамами, вот мы и подумали — пусть. Нам нравится срывать маски.       — Это заметно, — пробурчал Хармит.       — Руэлло долго смеялся, но идею одобрил. С тех и повелось: братья Хамы.       Они рассказывали разные истории до самой ночи. Истории эти звучали просто, а оттого и правдоподобно.       За последние три часа Хармит обозвал себя дураком столько раз, что уже смирился и позволил собственной дурости вести его дальше. Так сильно он голодал вечерами, дрожал ночью под тонким одеялом, отчаянно разрывал смычком струны в надежде на ещё один медяк, молился Высшим, в которых не очень-то верил — так пусть теперь всё идёт, как идёт. Пошёл за одной незнакомой девушкой, доверился другой, разделял ужин с едва знакомыми людьми, наелся как рыбой, так и обещаниями о светлом будущем…       И совсем не жалел.       — Может, прав был этот птенчик, что в пятьдесят два жизнь ещё не кончается? Чем меня ещё было удивить? Чудеса вокруг, чудеса! Край Света… подумать только. Сколько всего за один день! И вроде не схожу с ума, — размышлял он вслух, глядя в окно. Лиранна подсела к нему и положила голову на колени, из грязно-бурой превратившись в сияющую и золотистую. — Отмыли тебя, Лиря, теперь ты у меня красавица, — и потрепал довольную собаку.       Ночь он проспал спокойно и немало удивился тому, что вообще проснулся, собака всё ещё рядом, живот не скручивает от боли, а одежда — и та — на месте. Но червь недоверчивости упрямо проедал изнутри.       Золото по-прежнему сверкало, тепло по-прежнему грело, жизнь по-прежнему продолжалась, хоть и перевёрнутая верх дном.       — Нет. Не нравится мне, не нравится.       Лиранна зевнула и лениво поплелась за хозяином. Тот обеими руками распахнул гардеробный шкаф.       — Удивительно, что вообще жив до сих пор. Да, Лиря, ищи. Вдруг обман унюхаешь.       И обман не заставил ждать.       — Серебряник… — похолодел Хармит. — Лиря, нет его! — Он влез в другой карман плаща, обнаружив пугающую пустоту. Пригнулся, чтобы посмотреть внизу, полчаса шарил рукой, отодвинул разваливавшиеся башмаки, обошёл комнату три раза и под конец рухнул на кровать, весь в поту. В первую минуту он верил, что выронил монету, но она как будто испарилась. — Да как же… Что делается, Лиря! Что мне думать?       Тогда собака робко повернулась к двери.       Нырнув во вчерашние ещё не высохшие брюки и тунику, Хармит дёрнул за ручку с силой, которой от себя не ожидал.       Зрелище ему предстало крайне незаурядное, особенно для роскошного коридора особняка. Две тонкие изящные фигуры посреди вихря бликов сражались не на жизнь, а на смерть; быстро, но осторожно, жестоко, но с непревзойдённым изяществом. Коридор был не самым лучшим помещением для боя с оружием, но они не гнушались.       — И не страшно ли тебе, девица, в бой с чудовищем вступать?       — С похитителем розочек? — прогремела Эрна, ловко крутанувшись на целой ноге и сделав выпад. Для травмированной она двигалась совсем недурно — можно было верить, что карьера танцовщицы отнюдь не окончена.       — Лио, сбоку, — с видом хитреца-кукловода вещал Ритиан, наблюдатель и судья битвы.       — О да! — выпалил тот и сделал противнице опасную подсечку.       — Нечестная игра, — ядовито парировала Эрна. — Помощь родственника — удел труса.       Яростный удар сверкающим оружием. Крест-накрест. Лязг, сбивчивое дыхание, свирепые взгляды исподлобья, шаги назад, выступы вперёд. Танец риска, безумия, дерзости, азарта.       — Это у них довольно частое развлечение, — объяснил Ритиан гостю. — Каждый раз, когда Лио вновь загорается надеждой получить её расположение. Сегодня он осыпал её порог лепестками красных роз, вот, видите? — и указал на роскошные останки от душистого цветка. — А она, увы, замечает моего братца лишь тогда, когда он её взбесит.       — Они фехтуют костылями?       — Эрна говорит, что для битья Лио они годятся больше, чем для её ног.       — Вы все тут ненормальные.       Эрна издала рык и прижала одну руку к груди.       — Опять надурил! — после ловкого финта Лио поразил её в самое неожиданное место — кисть. — Однажды я придушу тебя подушкой.       Золотоволосое великолепие приосанилось, беззвучно ахнуло и хлопнуло в ладоши:       — Выдаёшь себя, Розочка.       — Это каким же образом?       — Чтобы иметь при себе подушки, мы с тобой должны оказаться в одной постели.       Неожиданный выпад вне правил, прицельно по темечку. Эрну не остановила даже боль в кисти.       — Если цена за удушье подушкой — ночь с тобой, я сдамся без боя, моя прелесть.       — Если ночь с тобой — цена за возможность тебя убить, я готова поразмыслить.       Ритиан стоял поодаль и смотрел на парочку с умилением. Какую бы душевную болезнь они ни имели, жилось тут решительно весело.       Хармит прокашлялся, сделав к наблюдателю уверенный шаг.       — Так проживание было платным? Скажите мне, да? И мне никто ничего не сказал? Прям из плаща украли? Обманщики! Одни подлецы вокруг, чтобы вам у Тёмного в плену мучиться!       — Сдаётся мне, спрашивать «Как дела» не имеет смысла, — опять железная улыбка, начавшая порядком досаждать.       — Вчера перед сном я проверил карман плаща, и там лежал серебряный змей. Сегодня его уже нет. Я обыскал шкаф три раза, а затем и всю комнату!       — Ну ладно, — снизошёл Ритиан. — Раз всё и впрямь так безнадёжно… О!       — Чего?       — Вы босиком?.. По ковровым дорожкам в коридоре у нас ходят в обуви, да и мрамор холодный.       — Ты меня не путай, отвечай на заданный вопрос, — прошипел Хармит.       — Нехорошо в вашем возрасте простужаться. Здоровье дороже.       — Всю жизнь больной, ничего! Живой! Стою на ногах! — прогремел Хармит. — Работаю, в отличие от вас, сибаритов!       — Интересно — что, если однажды у вас заболело бы горло?       — Этого мне только не хватало!       — …тогда, быть может, ваши крики стали бы чуть тише?       — А ты меня не затыкай, мальчонка, — Хармит показал ему кулак.       Ритиан пожал плечами.       — Если изволите, вернёмся к вашему делу. Кто вчера покинул вашу комнату последним?       — Ну… не помню уж точно… — он призадумался. — Эрна?.. Нет, она не могла!       Ритиан рассмеялся.       — Не могла? До знакомства с Руэлло она жила впроголодь и воровала — это вы знали? До сих пор, бывает, утащит в комнату еду со стола — на всякий случай, говорит. Привыкла бояться и хвататься за первую попавшуюся удачу. Но с ней весьма легко общаться, мгновенно к себе располагает, тёплая, весёлая, вежливая — настоящее солнышко! А будь последним Лио, уже отобрали бы у Эрны костыль и сами надавали по голове.       Хармит шумно дышал.       — Он заслуживает, знаете ли.       — А заслуживает ли Эрна такое рвение её оправдать? Давайте спросим вместе… Ах, Эрна! Подойди, пожалуйста, сюда, наш дядюшка кое-что потерял.       Выслушав, она побледнела и в изумлении раскрыла рот. Однако на долю мгновения актёрская игра её подвела: едва Хармит заговорил о монете, она улыбнулась.       — Это всё цапля, — заключил Хармит, буравя юношу, поправлявшего испорченную причёску, свирепым взглядом.       — Почему именно Лио? — вступился за брата Ритиан. — Только лишь потому, что назвал вас Лягушкой в отместку за то, что вы назвали его Цаплей?       — Потому что премерзкий характер виден сразу же! И опять возле зеркала танцует, как будто не при делах. Знаем мы всё про вас, обманщики…       — А может, это Идриана? — предположила Эрна. — Она помогала укладывать ваши вещи. И плащ на вешалку надела — помните?       Ритиан усмехнулся:       — Сдаётся мне, сейчас он станет оправдывать и её, потому что она кажется слишком невинной для столь грязного дела.       — Как вы с ней познакомились? — с заговорщицким видом спросила Эрна.       — А никак. Подошла слушательница и позвала сюда. Дала свою монетку — а у меня, говорит, таких много. Держите, она ваша. Она ещё спит?       — Не выходила из комнаты, — сказал Ритиан. — Думаю, да.       Хармит отошёл от них и направился к белой двери с золочёной ручкой. Позвав девушку по имени несколько раз и не получив отклика, он начал упрямо стучать кулаками.       — Ты моё доверие не испытывай: легко, скажешь, честных людей заманивать невесть куда. Открой же! Просыпайся!       Прошло около пяти минут прежде, чем сотрясающуюся дверь отворила заспанная Идриана.       Хармит принялся пересказывать.       — Серебряник? — пробормотала она, с трудом пережёвывая услышанное. — Пропал?       — Птенчик, я, конечно, понимаю: монетка была твоя. Но… зачем со мной так? Я старик, конечно, подозрительный очень и вообще…       Идриана посмотрела на него с грустью.       — Не нужно оправдываться, дядюшка. Они же не знают, как приблудный мальчишка, которого вы хотели взять в ученики и пригреть в своём доме, вас на следующее утро обокрал. Ничего не оставил, даже медяков.       Хармит мог бы привыкнуть к причудам Идрианы, но каждый раз она поражала всё больше.       — А… а ты-то откуда про это знаешь?       — Вы не хотели рассказывать это вчера за ужином, я понимаю. Я тоже… часто не хочу говорить. Много говорят те, у кого на душе легко.       — Ты и сама не очень много разговариваешь.       — Когда груз слишком велик, тяжело поднимать его, чтобы показать остальным. Легче оставить, как есть — кому надо, сам достанет.       — Сколько тебе лет, птенчик? Ты ведь мала совсем, а рассуждаешь, как старик.       Идриана дёрнулась и болезненно зажмурилась.       — Мне — вечность.       Они медленными шагом пересекали коридор. Хармит отчего-то раздумал злиться. Как, впрочем, всегда, когда сталкивался с Идрианой. Она вещала о неведомом, а он зачарованно смотрел, безуспешно пытаясь разгадать тайну белого платья. Не просто одежды, отнюдь — символа, образа, света.       — Ваша дверь, дядюшка, — показала Идриана.       — Ох! Мимо прошёл?       — Задумались…       — С тобой и не так задумаешься, птенчик.       Она прошла к кровати с лёгкой улыбкой, подняв глаза на дверь: Ритиан, Эрна и Лионетт стояли неподалёку и смотрели за происходящим во все глаза.       — Холодно вам, дядюшка.       — Эх, мрамор и правда ледяной, — пожаловался Хармит, — достану, что ли, башмаки, хотя кого они согреют?       Идриана больше не скрывала улыбки, а когда погрязший во тьме собственного шкафа Хармит возопил не своим голосом, все вокруг расхохотались.       — Как? Как, я вас спрашиваю?       Ритиан выплыл из проёма чрезвычайно довольным:       — И всё-таки здоровьем пренебрегать не стоит. Холод, сами знаете, в тело через ноги идёт — а вы без башмаков.       — В самый носок попала! И не увидишь ведь! — бормотал Хармит, держа башмак в одной руке, а монету в другой. — Кто бы мог подумать?       — Как кто? — хихикнул Лио. — Мы. Стал бы иначе мой непоколебимый братец так настойчиво убеждать вас в пользе обуви?       — Так это всё ты?! — взревел Хармит, указывая на Ритиана.       — Вы были так уверены в заговоре против вас, что мы с Лио не смогли не вдохновиться, — милым голосом вещал старший из братьев. — Моими стараниями монетка перекочевала из кармана в обувь — и никакой кражи, заметьте. Идри с Лио помогли отвести подозрения, Эрна — отвлекла внимание щебетанием, а я… я всегда в стороне.       — Точнее, в деле, — угрюмо добавил Хармит.       — Помните, я говорила, какие они оба выдумщики? — рассмеялась Эрна и приобняла понурого старика. Следующей подошла Идриана, заверяя, что скоро он заработает ещё сто, если не тысячу таких серебряников.       — Знаете, — начал Лио задорным голосом, — зато вас женщины любят. Мне приходится лепестки роз крошить, и то тщетно, а вас задаром ласкают.       — Нужно больше страдать и жаловаться на жизнь, — посоветовал Ритиан. — Женщины ведь — существа сочувствующие. Учись у собственного завтрака быть аппетитным.       Хармит их не слушал. Лишь смотрел поочерёдно то на птенчика, то на Эрну, обнявших его с обеих сторон.

***

      Стояла необычайно тихая ночь.       Эрна помнила, как очаровалась видом из собственного окна, когда Руэлло привёл её сюда, держа за руку. Как тогда, так и сейчас она жадно впивалась глазами в серебристый туман со всполохами далёких комет. Пейзаж Края Света состоял из серо-бурых каменных утёсов, фьордов с притоками Рефтая. Среди гористого пейзажа — ни единого ростка. Жизнь не покидала это место, потому что никогда сюда и не забредала. Край Света — владения таинств, Высших, космоса, неведомого… но никак не жизни.       Казалось, Руэлло Миллит сделал опасный выбор — особняк у «ворот мира». Впрочем, ни разу за четыре года проживания здесь Эрна не помнила нападения ракшасов или иного бедствия. Как-то раз Руэлло повёл её туда, куда не водил даже братьев Десенкаре — на внешнюю, истинную сторону особняка. Это оказался утёс. Один из сотен, легко теряющийся среди каменного царства. Выдолбленное в горной породе здание в два этажа с невзрачным — то есть, каменным — фасадом и мелкими прорехами-окнами.       А до этого он купил один заброшенный дом в районе окраин и связал с утёсом заговором перехода. Если кто-то из Дали знал про покупку, то, видя убогий, нисколько не изменившийся за годы вид, задавались одним вопросом: зачем? Однако заброшенный дом не трогали, оставляя на совести законного владельца.       Руэлло Миллит, разбогатевший человек среднего происхождения и дара, меценат, оставался скрытен даже с теми, кого подпускал близко. Уходил, но не говорил, куда. Она ощущала грызущее изнутри недоверие при словах, будто ему хотелось необычного дома вдали от людской суеты. При этом Руэлло довольно часто этот дом покидал, оставив его на попечение братьев и её. Однажды Эрна спросила прямо, но получила жёсткое: «Знаешь, какая охота ведётся за людьми, которые слишком много знают?». Ума хватило, чтобы не лезть на запретную территорию. Достаточно того, что он великодушно «подобрал» семнадцатилетнюю не то нищую, не то беспризорницу, дал лучшее образование, чем она получила в приюте, познакомил с влиятельными людьми, подарил роскошь, безопасность, известность в кругах искусства, мечту. А под конец — себя самого.       Всё в особняке пахло им. Сигарами, тяжёлым одеколоном, чёрной краской, которой он не гнушался подкрашивать седину, лошадьми, столь любимыми им. Руэлло почти не пользовался своей спальней, проводя ночи у неё. Даже вещи оставлял, шутя, что их ложе «брачное». Ночами под его тихий храп Эрна молилась о воплощении этих слов в жизнь. Шли года, она сполна познала горько-сладкий вкус ожидания. Жена Руэлло умерла два с половиной десятка лет назад, второй раз он не женился, а теперь — она, Эрна. Конопатая сирота с милым личиком, по мановению его руки ставшая Принцессой. Она не видела старость, того, что он годится ей в отцы, если не в деды; других женщин. «Станцуй, пожалуйста», — и танцевала в костюмах из тончайшего шёлка, украшенная бериллами и малахитами — под цвет глаз. «Жди меня», — и ждала. Четвёртый год.       Так или иначе, Эрна Фреан привыкла. Руэлло по-прежнему возвращался, носил подарки, кружевные перчатки, зонты, шкатулки с лунными камнями, опалами, гранатами. Без него она коротала время за книгами, шитьём, общением с появившимися уже после неё Ритианом и Лионеттом, братьями, выбравшими себе поистине одиозный псевдоним «Хамы».       Она погладила отросток, оставшийся вместо правой ноги. Созерцание уже не доставляло боли. Руэлло окружил её врачами, купил лучший протез и поддержал её упрямо-безумное стремление продолжить карьеру танцовщицы.       Прошла неделя с пришествия гостей — скрипача и юной певицы.       Девушка была тиха настолько, что бесконечные разговоры Эрны не могли пробить каменную броню молчания. Скрипач пришёлся Эрне по духу куда больше. Оба покупались на ласку, словно получившие сладость дети, оба любили поговорить, если знали, что подобные Лионетту не станут выискивать повод для насмешки, обоих изнурил холод улицы.       Она растянулась на кровати, душа в себе дурные предчувствия. Руэлло не было месяц — слишком долго. Особенно если учесть, что порой он признавался ей, что возвращается ради неё.       На этот раз он оставил её с докторами, ушёл, вот только не вернулся. Эрна не вызывала у него жалости, не писала, что любит до сумасшествия. Отнюдь. Ничто не должно выдавать отчаянья. И страха. Теперь вместо Руэлло по ночам улыбался он. Тёмным полупрозрачным силуэтом, мимо которого она проходила с нарочито беззаботным видом и ложилась в кровать.       За этот месяц Эрне снилось всякое. Ночи возле заброшенных зданий, где она закрывалась изношенным дырявым пальто. Бег от торговок, когда воровала на рынке овощи, от пьяниц, что раздевали её глазами и пытались — руками. Но она распахивала глаза и сжимала цепкими пальцами сатиновую простынь. Хрустальная люстра, платяной шкаф, ковёр, двуспальная кровать. И еда всегда соседствовала на лакированной тумбе, бликуя в лунном свете. Фрукты, блюдца с салатами, накрытая сервировочным колпаком курица. Эрна ела по ночам, даже не будучи голодной. Что-то прятала в ящик тумбы и доедала утром, пока не испортилось. Руэлло и братья тщетно убеждали, что еда не закончится, но она продолжала — привычка.       Страх по-прежнему стоял у изголовья кровати и улыбался.       Колокольчик зазвонил. Руэлло, назвав её полноправной хозяйкой особняка, наказал следить за редкими письмами от его друзей и его самого.       Эрна привстала с кровати, гадая, сам он написал или ему. А может, Руэлло решил вернуться и стоит сейчас на улице. Облачившись в шерстяную накидку поверх одной сорочки, она надела сапоги и прошла к единственной в коридоре металлической двери. Лестница вниз, пыльный коридор заброшенного дома и наконец дверь. С Края Света — в огороженную Звёздную Даль. Ветер ударил в лицо. Эрна зажмурилась и заправила за уши огненные прядки.       Синяя ночь обнажилась, подёрнутая инеем. Закрыв дверь, Эрна аккуратно спустилась по ступеням, стараясь ступать как можно грациознее.       — Доброй ночи, — тихо сказал почтальон, юноша, одетый в слишком лёгкое для зимы пальто. — Господин Миллит просил передать письмо «хозяйке особняка» лично в руки.       — Я и есть хозяйка, Эрна Фреан, — ответила она и протянула руку.       Проверять почтальон, как ни странно, не стал.       — Вы его жена?       Эрна нахмурилась.       — Почти, — и нетерпеливо вскрыла конверт. — К чему вопрос?       Юноша поднял голову, и Эрна невольно залюбовалась лицом: точёный профиль, волосы, раскиданные по плечам, тёмное пальто…       — Он обмолвился мне о вас, Эрна.       Она не стала спрашивать, почему обыкновенный почтальон знаком с Руэлло Миллитом лично и знает про его любовницу. Более того, она не заметила, что сумки почтальона у пришедшего нет; не вспомнила, что письма приходят под утро, а не в полночь. Она попросту ждала, держа образ Руэлло в мыслях так крепко, что не удивлялась ничему.       — И что же он говорил? — Письмо Эрна решила прочесть после ухода незнакомца.       — Переживал. У вас ведь… — он робко покосился на её ноги, — травма?       — Что говорил? — нажимала Эрна, чьё сердце сжалось от страха до крошечных размеров. — Что говорил о травме?       — Прочтите письмо — может, так будет понятнее? Может, здесь он объяснился вам. Я наслышан от него о вашем горе и искренне соболезную.       — Не надо мне соболезновать, — прошипела воспитанница приюта, одинокая девочка, вновь испугавшаяся дырявого пальто.       Эрна не прочитала письмо до конца — слишком хорошо она знала манеру Руэлло, чтобы не предугадать очевидную концовку. Именно эта манера очаровала дикарку в её далёкие семнадцать лет. Он написал немного о себе, спросил её о самочувствии, о братьях Десенкаре, засыпал похвалами за невероятную силу духа, с особенной плавностью перейдя к главному.       Опустила недочитанное письмо Эрна, дрожа.       — Всё, теперь уже всё… Пишет — другая. У него этих других было десятки, а я… я постоянная. Как собака на привязи, всегда дома.       Юноша смотрел на неё до странного пристально.       — Это неуважение к себе — быть вещью.       — Теперь не просто вещью, а сломанной. Которая больше не служит, а выбросить жалко. Ему жалко меня выбросить — я же такая бедняжка! И в то, что я смогу танцевать с протезом, он не верит. Я одна останусь. Сломанной мебелью. — Эрна сжалась, поглощённая страхом. Ветер больше не дул, некогда осязаемый юноша за её спиной ощущался призраком — голосом, вторившим сердцу.       — Не нужно пророчить себе такое. А что, если есть выход?       — Какой? — наконец-то обернулась она с дикими, горящими зелёным пламенем глазами. — Скажите мне, какой здесь может быть выход? Какая вещь меня спасёт? Что нужно сделать?

***

      Идриана вспорхнула с кровати со стоном. Темнота, бледно светившийся в ночи циферблат часов показывал час ночи.       Высшие Силы сулили дурное. Говорил с ней Светлый, а Тёмный отсутствовал.       Она вышла в коридор, тускло освещаемый несколькими ажурными бра. Тишина. Комната Лионетта — он спал тихо и сладко, словно младенец, Хармит бормотал что-то во сне про собаку. Ритиану не спалось, но и он не слышал того, что слышала она в другом конце коридора, посреди обширной библиотеки.       Высшие сулили дурное, но оставались беспристрастны.       — Эрна седьмая?       «Так было нужно».       Она вдохнула прогорклый воздух, совсем недавно сотрясавшийся от плача.       «Диаболис полностью в нашей власти. Веришь нам — верь и ему».       Частицы Создателя питали этот мир. А для жизни неправильного мира нужен двойной источник сил. Сандженис Стелспатиум, Тобиас Санарен, Ратиллия Флорум, Хартер Ракшас, Лерна Флейм, Даниэль Левит отдали взамен за свои желания много больше, чем стоило.       Идриану била дрожь.       «Плачут люди, а не ученики. Наблюдай без оценки».       Но Идриана была слишком слаба для отрешённости.       «Не вспоминай».       Обращался к ней Светлый, а Тёмный чернильным нечто расплылся по комнате и обхватил Седьмую душу за плечи и запястья. Эрне Фреан казалось, будто нечто сковали из стали — и холодным оно было, и твёрдым, но горячим, расплавленным, жгучим. Нечто пронзало невидимыми иглами, словно протыкая дыры для извлечения желаемого. Эрна кричала беззвучным воплем, содрогаясь не то в хохоте, не то в рыданиях. Бледной она стала, полумёртвой, страшной, неестественно широко раскинув руки, почти заведя их назад. И голову запрокинула, выпятив грудь с горящим в крошащихся рёбрах сердцем. Душа вязкой тьмой вырывалась их глаз, рта, кончиков пальцев.       Лампа сорвалась со стола и погасла.       Дверь скрипела в отдалении, качаясь туда-сюда.       У окраин мира туман справлял седьмую по счёту тризну. Осталось три до переполненного сосуда.       Девушка тряслась с разметавшимися по плечам волосами, царапала себе горло и делала множество кратких, болезненных вдохов.Тьма задевала корешки книг, упавшую лампу, зеленоглазой чёрной змеёй ускользала в окно, растворялась в ночи и накрывала собой туман.       — Я снова буду красивой! Он не бросит! Не оставит! — выкрикнула Эрна прежде, чем упасть без чувств.       Проснулась она с вновь обретённой ногой.

***

      Завтрак, стол с нетронутыми блюдами, остекленевшие взгляды. Вязкая гнетущая тишина. Воздух свинцом надавливал на макушки.       — Идриана обо всём рассказала.       — Где она сейчас? И почему она подслушала?       Лионетт оправился от ужаса быстрее всех сидящих. Он хорошо подавлял отголоски любого касавшегося его горя — подавил и теперь.       Танцовщица стояла у входа в обеденный зал, стройная, гордая. Жизнь переполнила её, не оставив и следа от терзаний прошлой ночи. Толстая медная коса была перекинута через плечо, короткое платье танцовщицы оголяло безупречные ноги, высокая грудь дышала ровно, подбородок надменно вздёрнут…       — Я бы спросил её о другом: почему она тебя не остановила? — Лио сжимал и разжимал кулаки.       — Она не смогла бы.       — Тогда — почему она подошла так поздно? Пока ты ещё не взяла эту проклятую книгу в руки. Почему? Почему она опоздала? Высшие, небось, запретили?       На лице Лио отразилась боль, ощущать которую, по мнению Хармита, это подобие цапли не умело. Он медленно, словно в забытье, провёл одеревеневшей рукой по спинке стула и хмыкнул.       — Ты повторяла без устали, что продолжишь и с протезом — так что теперь? Куда делся твой запал?       Эрна угрюмо молчала.       — …а Руэлло не хотел расстраивать сразу же, думал растянуть, — продолжал Лионетт. — Можешь не верить, но он сам мне обмолвился в первый же день. Думал, так будет милосерднее. Но не Руэлло ты боишься: только того, что снова окажется на улице.       — И что? Я буду балластом?       — Какая же ты глупая. Руэлло не выгнал бы тебя. А мы? Мы бы оставили тебя вот так, у ворот?       — Мне хочется обыкновенного счастья. А если своё ты упустил по глупости, не думай, что все подобны тебе, — выпалила Эрна. — Я буду бороться.       — За работу борись, за самоуважение, которого у тебя отродясь не было. Может, так что-то и получится.       — Однажды я за собой не услежу. Ты… опять скажешь какую-нибудь гадость, и я просто убью тебя, — говоря тихо, что доказывало истинность слов, она бледнела от ярости.       — Правда всё-таки режет глаза? — Лио в гневе вскочил со стула. — Дура ты, Эрна — дурнее всех женщин, которых я только встречал.       Эрна совершила бы задуманное в тот же миг — но в дверях вовремя показалась Идриана. Тёплые мудрые руки сжали бледные, дрожащие.       — Зачем сказала им? Зачем подслушивала? — закричала Эрна. Девушка в белом платье молчала, глядя на неё с немой болью. — Полагаю, если я уйду, поливать меня грязью будет легче.       — Если этот спектакль для тебя лучше — пожалуйста! — выкрикнул Лио зло. — Иди. Тебе выбирать. Споткнёшься однажды — сама виновата. Хотя, о чём я говорю? Ты уже споткнулась. Сперва ты зависимая от Руэлло, потом — от самого Тёмного.       Ритиан спрятал голову в ладонях, Хармит скрючился на стуле, схватившись за сердце, Лионетт стоял прямо и твёрдо, но лицо его отражало скорбь и отчаянье.       Эрна застыла ровно, не выказывая каких-либо чувств.       — Зависимая?.. Хорошо. Я ненавижу тебя, потому что ты швыряешь правду в лицо, будто пощёчину даёшь. Я зависима. Да. Наслаждайся признанием! Только вот мне твоя правда мне не поможет. Только добьёт… быстрой смертью. — Она выскользнула за дверь.       Лио ещё долго смотрел на громко хлопнувшую деревянную преграду.       — Знаю, дурочка, — прошептал он в пустоту. — Не ты одна такая. С правдой бороться невыносимо.