Citta QuattroCentoQuattro

- Если тебе кажется, что ты спишь - ты, скорее всего, прав. Воздух представляет собой мешанину дождя и тумана, как будто этот странный город находится так высоко над землей, что достает до грозовых облаков. Не видно ни зги: только редкие фонари тускло освещают берега. Тревожно, и совершенно не хочется смотреть вниз, потому что внизу, возможно, из черной воды смотрит тебе в лицо сама Смерть. Германия случайно вспоминает когда-то услышанное словечко "Мурано" и ассоциации, связанные с ним - стекло. Зеркала. Венеция кажется бесконечной из-за гигантского зеркала, в которое медленно погружается. Италия очень давно рассказывал ему, что все здесь есть море, произошло из него, и когда-нибудь вернется в него же. Тогда это можно было рассказывать в шутку, но сейчас Варгас совсем не смеется - он кажется больным, в глазах появилась какая-то нездоровая пелена, а кожа побледнела и приобрела бездушно-серый оттенок. Теперь перспектива вернуться в море совсем его не прельщает. В городе стоит мертвая тишина. Действительно мертвая; немец слегка морщится, недовольный тем, что это место навевает на него такие настроения. Но из песни слов не выкинешь - даже их небольшая лодка движется почти бесшумно, что уж говорить об остальных звуках, нормальных для любого другого города, но абсолютно аномальных здесь. Совсем неудивительно, что итальянец так мрачен и опустошен. Какая-то страшная сила движется к берегам, ее названия Людвиг не знает, и вообще не верит в мистику, но смутными предчувствиями страдает даже он. - Будет прилив, - вдруг замечает Феличиано, отвечая на невысказанный вопрос Германии. Не успевает Людвиг хоть что-то сказать на это, как где-то вдалеке звучат сирены. Лодка направляется на свет одного из фонарей.

***

Стены домов крошатся, когда в них ударяют тяжелые, зеленоватые волны. Все их двери ведут в никуда, во всех смыслах, потому что опоры здесь нет, и это очень не нравится Людвигу, привыкшему твердо стоять на земле. Когда он осторожно заговаривает об этом с Италией, наблюдая беспросветный ливень из окна одного из домов, тот едва-едва, но все же улыбается, и острит что-то про морскую болезнь, которой, вероятно, подвержен его лучший друг. Наконец-то, впервые за долгое время, между ними завязывается полноценная беседа - и дыхание Смерти, которое теперь постоянно окружает Варгаса, самую малость отступает. Германия рад помочь хоть чем-то - потому что большего дать просто не в силах. Италия говорит, что большего и желать не мог: разве же можно назвать малостью теплую дружескую поддержку? А дождь все никак не хочет прекращаться, все барабанит и барабанит в едва подсвеченные окна, словно доказывая, что Боги Моря, в которых до сих пор так трогательно верит Феличиано, существуют на самом деле. Ночью вода просачивается под входными дверями, затапливая холодный мраморный пол и бросая блики на светлые стены. Утром совершенно не удивленный, в отличие от немца, Варгас уверенно достанет из кладовки две пары высоких резиновых сапог.

***

Однажды в окне дома напротив Германия замечает странную фигуру в черной нелепо-угловатой маске и треуголке. Зрелище воистину необъяснимое - так любимый жителями карнавал уже давно закончен, веселье забыто, словно все это было в каком-то далеком и невероятном сне. Он, усмехаясь, делится с итальянцем своими наблюдениями, но эффект достигается полностью противоположный - в тускло-карих глазах мелькает беспокойство, и весь вечер из Италии оказывается просто слова не вытянуть. Вода все продолжает прибывать, почти незаметно, но в воздухе все больше ощущается морская соль. То ли по этой причине, то ли по какой-либо еще, Феличиано подхватывает какой-то совершенно дикий кашель и, в конце концов, сдавшись, оседает в комнате на втором этаже, откуда практически не выходит. Людвиг редко бывает растерян, но здесь он и правда понятия не имеет, что делать – он только следит, как быстро сбрасывает листы календарь, и как потихоньку пустеют и без того безжизненные улицы когда-то праздной Светлейшей. Люди спасаются бегством, скользя по серебристой поверхности зеркал, словно тени. Немногие оставшиеся, ударившиеся на почве отчаяния во все доступные им религии, вспоминают древние, почти языческие традиции и ждут того самого четверга, чтобы исполнить задуманное. Ждать остается еще почти две недели. Немец вновь находит мрачного, задумавшегося о чем-то Варгаса в темноте комнаты на втором этаже, и набрасывает тому на плечи сухое, теплое покрывало, получая в ответ благодарный взгляд. Италия говорит что-то о том, что ему лучше, что пора бы дать стихии отпор, и наконец-то выкачать воду из подвала, но его псевдо-бодрый голос не в состоянии никого обмануть. Что самое интересное, он прекрасно понимает, что Людвиг не верит ему, несмотря на то, что тоже старательно светится энтузиазмом. Им приходится поверить друг другу, чтобы не сойти с ума.

***

Подвал смахивает на подводную пещеру, полную пиратских сокровищ, и удивленный Германия слышит очередную шутку о бурной юности приятеля, и почему-то понимает, что шутка на самом деле вовсе таковой не является. На вопрос, откуда взялось здесь столько всякой всячины - а обнаружить Людвиг к тому времени успел много разного барахла, от маленьких пузырьков с неизвестным содержимым до чуть потускневших золотых украшений, - итальянец, поколебавшись, ответил, что это все, что осталось от когда-то сильной Республики. Вода уходить не желает, и, промучившись какое-то время, они решают вместо этого спасти хоть какое-то имущество из подвала - пусть и непонятно, зачем и кому это нужно. Но заниматься этим сизифовым трудом гораздо лучше, чем не заниматься ничем, поэтому Германия старательно отвлекает вновь хмурого Варгаса от мыслей, что не дают ему покоя, словно исполняя роль опия для смертельно больного. Ты вовсе не обязан, говорит Италия. Ведь дышащий на ладан Евросоюз нуждается во внимании ничуть не меньше, а то и больше обреченного города, про который даже теперь помнит уже не каждый. И получает от разозленного немца подзатыльник и указание позаботиться, прежде всего, о себе. Эхо разносит по подвалу удивленный вздох, а затем тихий смех, который до боли напоминает Людвигу прежнего Италию, по которому он уже успел основательно соскучиться. Но смех медленно превращается в рыдания, перерастая в итоге в настоящую истерику. Я не хочу умирать, слышит Германия приглушенный крепким объятием крик. Не хочу, не хочу, не хочу... Эта буря прекращается далеко не сразу, но на сильные и продолжительные выражения эмоций у итальянца больше просто не хватает сил. Приходится успокаиваться. Немцу кажется, что в этот момент начинает умирать уже он сам.

***

Через несколько дней Италию начинает изводить бессонница, и оправданий тому у него находится несколько. Что глупо спать, когда у тебя остается так мало времени. Что спать страшно. Страшно умирать во сне. Германия нервно затягивается каким-то крепким куревом - все откровения итальянца он выслушивает молча, может быть, потому что сам до сих пор не совсем верит в происходящее. Площадь Сан-Марко скрывается под водой, и постоянными ее обитателями становятся не голуби, а чайки, которых и без того всегда здесь было в избытке. Сверху кладут узкие деревянные мостики, толку от которых маловато - все равно невозможно пройти, не промочив ноги. Путь в лагуну закрыт - на том настаивают местные жители, получившие, наконец, свой долгожданный суверенитет, прямо как несколько столетий назад. Теперь ничто не сможет отвлечь город от противостояния стихии. Приходит время, и Людвиг, наконец, спрашивает Италию, почему, когда угроза полнейшего затопления возрастает с каждым часом, никто из жителей не просит помощи. Он говорит много, и спрашивает не меньше, наконец, позволяя своим эмоциям проявиться в полную силу, чего никогда еще не позволял себе раньше. Почему, спрашивает он, почему они двое еще здесь? Зачем вдыхать этот ядовито-соленый воздух, если можно наплевать на все и переждать эту беду в другом месте? Он готов сорваться прямо сейчас и увезти Варгаса куда подальше с этого проклятого острова, но все не так просто, как кажется на первый взгляд. Вопросы не то чтобы удивляют итальянца, но было заметно, что ответы все это время лежали на поверхности, только руку протяни. - Люди, чтобы умереть, направляются именно в Венецию. Желание спрашивать что-то еще у Германии отпадает, и он, чувствуя себя до отчаяния опустошенным, тянется за очередной порцией никотина. Тогда он впервые в полной мере осознает всю неизбежность их общего будущего.

***

В четверг, после долгих и вконец осточертевших всем дождей, наконец, прояснилось небо, и слегка утихомирились на море волны. Двое невольных затворников выглядывают из холодного, ставшего неуютным, дома, и Италия решительно берется за весло. Черная, лакированная лодка поблескивает на слабом солнечном свете, и, лишенная красной обивки и других цветных мелочей, становится еще более похожа на гроб. Украшать ее нет больше никакого желания, несмотря даже на праздничный подтекст события, которое они намерены сейчас увидеть. Германия понятия не имеет, куда они плывут, и зачем, но сейчас он всегда верно следует за другом хвостом, не позволяя ему расклеиться окончательно. Он обеспокоено поглядывает на ослабленного болезнью гребца, но тот, кажется, и правда немного пришел в себя. Острый нос их лодки разрезает мутную пленку воды, и всю дорогу до Лидо их мерно покачивает на волнах, словно в колыбели. Уже издалека видна пристань, а прямо на горизонте – сияющая, иначе не скажешь, процессия, возглавляемая гондолой, выкрашенной кем-то в слишком жизнерадостный золотистый цвет. На пристани и на воде много, даже слишком много людей, непонятно откуда повылезавших из своих нор. Еще за многие метры Людвиг слышит расползающуюся в воздухе песню, что-то неизвестное ему, смутно напоминающее церковные песнопения, но более невесомое и легкое. Феличиано тихонько подхватывает эту мелодию, и его голос гармонично вплетается в сеть десятков голосов чужих. Их мрачная чернота здесь абсолютно неуместна, но они присоединяются к веренице ярко-разукрашенных суденушек, и следуют за ними практически в самом хвосте. Никто не обращает на них никакого внимания, словно все так и должно быть. Немец разглядывает тени людей вокруг, если, конечно их все еще можно назвать людьми. Больше всего это напоминает ему путешествие душ в Подземное царство по реке Стикс. Ладьи замедляют свой ход. Дальше Германия мало что понимает – его тревожат полуживые, застекленевшие взгляды, направленные в сторону золотой лодки. Человек, управляющий ею, громко произносит монолог, так, что слова загадочной речи разносятся над водой, возможно, на всю Адриатику, но даже они не в состоянии заглушить свистящий, вторящий им шепот. В какой-то момент Италия оглядывается на берег – и его глаза в страхе распахиваются, а слова речи забываются напрочь. Где-то там, среди наблюдающих за священным действием зевак, он видит существо в треуголке и черной маске. Они смотрят друг на друга, темный и холодный взор чувствуется кожей, и итальянец задерживает дыхание, совершенно позабыв о процессии. - … Desponsamus te, mare! Сверкает на солнце маленькое золотое кольцо – и секунду спустя от него остаются лишь воспоминания в виде расходящихся на поверхности воды кругов. Маска следует этому примеру и тоже испаряется, словно ее никогда не существовало.

***

Феличиано не помнит, как они добираются обратно, он лишь бездумно совершает какие-то действия, не требующие логического анализа. Им окончательно завладевает беспокойство, которое он не в состоянии объяснить даже себе самому. Но привычка доверять своей интуиции играет здесь свою роль – объяснения не нужны. Людвиг снова и снова спрашивает его, что произошло, что случилось такого, что он не увидел, или на что не обратил вдруг внимания, но в ответ получает лишь сдавленное бормотание, что все хорошо, лишь очередной приступ слабости взял над Италией верх. Ему и правда хуже, кружится голова и подкатывает к горлу тошнота. Он просит у друга прощения и в очередной раз уходит наверх, в тепло, раздумывать над всеми странными вещами, что произошли сегодня, и, если повезет, забыться беспокойным сном, где его противником вновь станет черная глубина Адриатического моря. Полный тревожных мыслей немец занимает наблюдательный пост на мягком диване в коридорчике, перебирая в голове под очередной вой сирен все события этого непонятного дня. Он слышит, как громко переговариваются под окном несколько рабочих, убирая деревянные мостики. Плохой знак. Это означает лишь, что будет очередной прилив, намного сильнее предыдущих. Затем в доме стоит тишина, прерываемая лишь резкими криками чаек, в комнатах постепенно темнеет, и Германия чувствует, как тяжелеют веки, и накатывает сон. Несколько часов спустя деликатно щелкает замочек открываемой двери. Италия выглядывает из комнаты и оглядывается, пытаясь воспроизводить как можно меньше шума. Его лицо выражает мрачную решимость, он сжимает в кулаке какой-то маленький предмет. Опасности разоблачения нет, и он медленно, крадучись, проходит вдоль коридора к диванчику, на котором временно нашел приют Людвиг. Италия смотрит на него виновато, но просить прощения может только про себя, чем в итоге и занимается добрых минут пять, не двигаясь все это время с места. Прости, бесконечное количество раз повторяет он, прости, если сможешь, за все, что я сделал не так. Он, вероятно, пробыл бы в таком положении куда дольше, но очень не хочется будить Германию, который засыплет его ворохом логичных и правильных вопросов, на которые Феличиано будет просто не в силах ответить. Потому что все ответы все так же доступны, если попытаться принять их как должное, а не пытаться понять причины и следствия. На раскрытую ладонь немца опускается золотое обручальное кольцо, которое Варгас теребил все это время в руках, мимолетно блестит и скрывается в тени. Он движется к люку в подвал, по пути снимая с фигурного крючка ключ, а затем как можно более бесшумно распахивает его и заглядывает внутрь. Так и есть, тот затоплен теперь более, чем наполовину, и из воды выглядывают лишь мраморные ступени, ведущие вниз. Все, что осталось от Республики, когда-то произнес Италия, и теперь, разглядывая закружившиеся в водовороте сокровища, он вновь вспоминает эти слова. Потом неосознанно разглядывает себя. Первый шаг вниз дается ему нелегко: душу подчиняет первобытный страх перед этой чертовой стихией, терпеть которую он не мог с самого рождения. Все здесь вышло из моря, и когда-нибудь вернется в него же – и этого момента итальянец боялся всегда, каждый день своего существования, потому что ни на минуту еще море не давало ему передохнуть. Еще один шаг, и еще – и раздается плеск, а ногам становится холодно. Он запирает дверь подвала изнутри и дрожащими руками ломает ключ в замке.

***

Феличиано не знает, что испытывают люди, когда тонут – так ли им сдавливает легкие, так ли обжигает горло ледяная вода, и так ли отчаянно хочется в первые секунды, чтобы тебя обнаружил хоть кто-то, пока еще не поздно? Он крепко обнимает себя руками и сжимается в комок, стараясь закрыть глаза и безболезненно заснуть. В какой-то момент, когда он еще осознает происходящее вокруг, но уже не может ни на что повлиять, почти перед самым носом, среди остальных вещей, похороненных в подвале до лучших времен, он случайно замечает черную, до нелепости угловатую маску. Прилив продолжается.