defense

#np Birdy – Not About Angels - блядь. чжонхван роняет пачку сигарет, хрипло смеётся, очень хрипло — и тихо, так, что чаншик почти не различает, только слышит судорожные втягивания воздухом, а потом думает, что это больше похоже на плач. но чжонхван не плачет, конечно же, он поднимает пачку, вытаскивает из неё сигарету, которую закуривает тут же, и на чаншика практически не смотрит, выглядывая что-то поверх его головы. он делает так всегда — он всегда сам приглашает чаншика (неизвестно, сколько времени ему приходится тратить на уговоры себя же), садится напротив и закуривает, а официантки уже даже не косятся в сторону его сигареты: привыкли. посетителей в это время не особо много, поэтому и внимания к ним тоже мало. чаншик рад даже этим встречам и каждый раз ждёт звонка чжонхвана как последний дебил, как влюблённый мальчишка. (он и есть влюблённый мальчишка) (тут невооружённым глазом видно, но чжонхван всё же слепой) они защищались как могли — отнекивались, отмалчивались, переезжали и уходили, будто ничего не было. - будешь что-нибудь? - чаншик спрашивает для приличия. он знает, что нет, но спрашивает, в надежде на изменения. изменения, они вроде как означают сдвиг, прогресс, и чаншик ждёт, что однажды чжонхван придёт без сигарет или закажет кофе, или наорёт на него, или вообще не придёт — чаншик ждёт хоть чего-нибудь. пусть чжонван в разнос пойдёт — набухается, накурится, но пойдёт. чаншик заказывает себе чай, а потом слушает, как чжонхван рассказывает про свою работу. ему на самом деле интересно; наверное, работа, - это единственное, о чём чжонхван может говорить много и взахлёб, как о чём-то радостном и приятном, потому что он действительно её любит. но по сравнению с тем, что было раньше, конечно, многое изменилось: на смену широким жестам пришли скромные движения пальцами, а вместо восторженных комментариев только слабые улыбки. чаншик рад и этому. после того, как сону умер, после того как он оставил всё, оставил чжонхвана, чаншика, джинёна, дону и бросил их, даже не попрощавшись, всё пошло под откос и съехало на самое дно, туда, где ниже уже и быть не может; наверное, сону был в их компании связующим звеном или опорой. центром. им всем было плохо. чаншик не знает, что с джинёном и дону. чаншик так же не знает, общается ли с ними чжонхван. они встречаются здесь каждые выходные, чаншик пьёт чай, чжонхван курит сигареты, к которым раньше и не притрагивался, они идут к чаншику и... все знали, что между сону и чжонхваном что-то происходило, что-то больше, чем дружба, но никто об этом никогда не говорил. все понимали, что после смерти сону чжонхвану было хуже всех. они защищались как могли — отгораживались друг от друга, меняли номера, словно их дружба была преступлением, а чжонхван наоборот цеплялся, но перед его носом закрывали двери, в трубку бросали «как-нибудь потом», и только чаншик однажды сказал «ладно, приходи». это нельзя было назвать занятием любовью и сексом тоже — чжонхван плакал каждый раз, когда они заканчивали и лежали рядом, переводя дыхания. чаншик ничего не говорил и не спрашивал, только обнимал крепче и задумывался: о нём ли чжонхван думал, когда стонал и цеплялся за его плечи? он даже сам не знает, какого ответа хотел на этот вопрос; они все запутались так, что и распутать нельзя. они защищались как могли.