Страхи: Рок-стар.

      ...Микеле открывает рот, но с губ не слетает ни звука. Он повторяет свою попытку раз, второй, третий, пытается докричаться до негодующей толпы, которая вот-вот накроет с головой, утащит, вонзая острые ноготки гнева и недовольства в его охваченное дрожью тело, погребая под непробиваемой плоскостью пустоты. Но тщетно, его уста хранят предательское молчание.       Микеле просыпается в холодном поту, рефлекторно хватаясь за охрипшее горло. Всего лишь простуда, но… образы, пришедшие во сне, не отпускают еще несколько мгновений. Его грудь тяжело вздымается, а дыхание становится все менее рваным. Он тянется к тумбочке, на которой стоит стакан воды и поблескивает блистер с обезболивающим. Рядом лежит порядком измятое письмо… Хотя, даже нет, просто записка в пару строк. Локонте морщится, выпивая две таблетки, в горле снова неприятно першит. Он вновь опускает голову на подушку, но спать больше не хочется. Он смотрит в стену напротив. В его мыслях звенящая тишина.       Об этом даже думать не хочется.       “Прости, что не могу быть рядом с тобой в этот долгожданный и важный для тебя момент. Ты долго шел к успеху. Ты заслужил всенародного признания.       И за Клэр меня прости, если сможешь”.       Его предал родной брат. Его предала будущая невеста. Есть ли смысл говорить еще о чем-то?       Клэр всегда была немножко сумасшедшей, порывистой, свободолюбивой. И кажется, что всегда принадлежала одному ему. Вездесущая Перо… Сколько они знакомы? Десять? Пятнадцать? Двадцать лет? Целую вечность - не меньше. Она всегда бесцеремонно совала свой любопытный нос в чужие дела, но никто даже не подумал возмутиться ее беспардонности. Она не была чем-то незаменимым, скорее просто старая добрая привычка, которой ты никогда не изменишь. Не сказать, что и их отношения имели подобную выдержку, но все же что-то в них было…       Клэр была его музыкой. Теперь ее смех звучит только в его воспоминаниях; отдается от стен, сбивая с ног; заставляет жалеть о своих решениях. Это - цена его славы.       Микеле тянется к выключенному телефону, вертит его в руках и откладывает его обратно. Не спеша поднимается. Шорох простыней не кажется ему неуместным. Тонкие пальцы по инерции быстро перебирают порядком потрепанные бумажные конверты, ища что-то… что-то. Чтобы заполнить тишину, которая слишком по-хозяйски заявляет свои права на итальянца. Минуты спустя из под тонкой намагниченной иголки, столь безжалостно терзающей старенькую пластинку, льется тихая мелодия. Мужчина возвращается в постель с мыслью о том, что завтрашний концерт - начало, к которому он шел всю жизнь; предстоящее турне - счастье, да, определенно, на фоне которого все меркнет.       Микеле… Нет, Микеланджело не боится одиночества. Ему, человеку с открытым сердцем, готовым впустить в свою душу каждого, кто искренне тянется к нему, никогда не быть одиноким. Он не боится боли. Не боится потерь. Единственное, что вызывает в нем неподдельный страх - тишина. Перед ней бессилен даже он…