Шафрановое молоко

Питер не знает, когда это начинается. Наверное, все это накапливается в нем на протяжении многих недель, потому что больное сознание все еще заставляет его чувствовать себя альфой. Его, но не его зверя. Волка не обманешь – почуяв один раз силу, он уже никогда не забудет ее сладковатый привкус, оседающий на языке чужой кровью и застревающий под ногтями кусочками плоти. Поэтому, когда место всепоглощающей мощи, рвущейся из самой глубины его существа, занимает огонь, волк воет, рычит, вцепляясь зубами и когтями в силу, не желая отпускать, пока пламя не перекидывается на шерсть и не сжигает его дотла, оставляя только пустую, обожженную оболочку с крепко стиснутыми челюстями. Якорем волка была сила. После воскрешения он болтается в пространстве, грозясь вот-вот сорваться и ухнуть вниз. Его швыряет, как корабль в шторм, рвет паруса и заливает водой. Питер растягивает губы в полубезумной язвительной усмешке и закидывает ноги на итальянский чайный столик. Питеру якорь не нужен, он – альфа. Волк отчаянно скребется внутри, требуя стаи, потому что волку – уже не альфе – необходимо чувствовать себя частью чего-то, но, едва завидев мальчишку, который недостоин своей силы, так, как достоин он, волк скалится, припадая брюхом к земле, угрожающе отползает назад, яростно стуча по обожженной земле хвостом со свалявшейся в колтуны шерстью. Волку нужен якорь. Якорь, чтобы вцепиться в него всей пастью и держаться, так же, как он до последнего держался за силу. Якорь, чтобы на месте выжженного поля проросла трава, якорь, чтобы зажили кровоточащие ожоги и заросли новой шерстью розовые проплешины. Питер загоняет волка так глубоко, как только может, чтобы не слышать угрожающего рычания, переходящего в отчаянный скулеж, и бросает язвительные комментарии таскающемуся за Скоттом Дереку. Дерек – образцовая бета, и Питер жалеет, что такому слабаку как он, выпала возможность почувствовать, какого это – быть альфой. Питер жалеет, что не успел забрать свою силу обратно. Все это – так думает Питер, разглядывая перепачканные землей и кровью руки – в конце концов приводит к тому, что он теряет контроль. Волк довольно роет когтями землю, успокоившись на какое-то время, а Питер одергивает когда-то белую рубашку и стирает с лица вязкую кровь, перемежаемую чем-то, напоминающим куски кожи. Почти у самых дверей лофта его рвет не пережеванными кусками мяса. Стая замирает, когда он вваливается в двери: Стилински и Маккол – с ужасом, Дерек – с чем-то похожим на жалость перемешанную с отвращением, Лидия кривится, одергивая потянувшуюся к оружию Арджент, и зажимает рукавом белой полупрозрачной рубашки нос. Питер криво усмехается, улавливая все еще слишком чутким носом тонкий пряный запах, смешанный с ароматом топленого молока, и волк дергается, подбивая распробовать получше, но Питер быстро проходит мимо, направляясь прямиком в душ. Когда он смывает с себя грязь, кровь и остатки того, что, он надеется, хотя бы не было человеком, и вылезает из ванной, Дерек ждет его, прислонившись к косяку. - Ты выглядишь жалко, - говорит он. - Правда? Ты это мне говоришь? – Питер улыбается, глядя прямо в светло-зеленые глаза, вспыхнувшие раздражением. Дерек поджимает губы, и Питер с искренним умилением замечает, что тот взволнован. - Если ты не найдешь якорь до ближайшего полнолуния, у нас не останется другого выхода, кроме как убить тебя. Питер хмыкает, натягивает штаны на все еще влажное тело и подается к Дереку. - Если бы ты потерял контроль, я бы не стал давать советов, а просто бы убил тебя, - прищуривается он. - Я знаю, - кивает Дерек. – Но я – не ты. - И я знаю, - смеется Питер, и, как ни в чем не бывало, хлопает Дерека по обтянутому зеленой тканью плечу. *** Питер не знает, когда это начинается, но в руках у него горячее напряженное тело, а перед глазами испуганная темная зелень других глаз. Питер раздраженно рычит, пытаясь отбросить забивающий ноздри запах страха, утыкается носом в белую шею, царапая отросшими клыками нежную кожу и слизывая алые капельки. Лидия каждый вечер перед сном выпивает стакан молока, а Питеру не нужен якорь. Но когда его волос осторожно касается дрожащая рука, а сердце под щекой перестает стучать заполошно-испуганно, он тихо протяжно скулит, а Волк довольно трется шерстью о пожухлую листву, из-под которой пробиваются тонкие светло-зеленые травинки, потому что новый пепельно-серый густой подшерсток вытесняет обгоревшие свалявшиеся колтуны. Питер сжимает руками узкие плечи, вцепляясь изо всех сил. Волк осторожно, но крепко смыкает зубы на тонком запястье.