Забуза/Хаку: обречено на провал.

Значит бyдем в игpы игpать Кто yспел - томy помиpать. Кто остался - тот и дypачок. Обманyли дypачка. Озаглавилась весна топоpом, Успокоилась pека декабpем, Утpо одиноким выстpелом.(с)

- Ты веришь? – спросил Хаку, равнодушно смотря за реку, где туман густой белой кашей поглощал все окружающее пространство, съедая цвета. Доставая тонкие, еле заметные, как нити, стальные иглы из тела мертвого шиноби, он стирал остатки крови о свои запястья, словно разрезая их. Момочи усмехнулся, даже глубже, чем казалось на первый взгляд. Вера? Во что и кому верить? Нет, это что-то слишком инфантильное, недостойное настоящего нукенина. Знание и сила – единственные спутники самоуверенного человека, считающего, что вера – слабость, от которой нужно избавляться, вырезать, как кусок гниющего мяса, чтобы не заражать весь организм. Такие мысли остались в голове Момочи, который смотрел на распростертое, некогда бывшее живым, тело человека. Теперь уж без регалий и званий: перед лицом смерти – все равны. Кто сильнее – тот и прав, и переубедить в обратном вряд ли кто-то сможет. Хотя… Забуза искоса, из под полуопущенных век смотрел на Хаку, все так же стоявшего к нему спиной: хрупкий, как фарфоровая кукла, правда, в которой текла слишком теплая кровь. Неужели тебя волнует такой глупый, скорее бесполезный вопрос, как вера? Чего еще я о тебе не знаю, Хаку? - Так ты веришь? – молодой, почти еще пацан, человек повернулся, пристально смотря в лицо упрямого нукенина. – Или мои вопросы слишком для тебя сложны? - И даже истинная вера обречена на провал перед лицом физических и химических реакций, вступивших в связь, - заключил Момочи, выпрямляясь и нависая над юношей, словно гора, готовая вот-вот раздавить. Хаку даже не попятился: он спокойно стоял, с напускным равнодушием чего-то выжидая. И эта надменность, как посчитал Забуза, начала выводить его из себя, провоцируя приблизиться к мальчишке. Когда между ними почти не осталось расстояния, Хаку дернулся, схватив огромную руку напарника, и держа слишком крепко для дружественного недопонимания. Момочи напрягся: его лицо стало немного темнее, чем обычно, и он сжал тонкую шею парня: под сдавливающими пальцами чувствуя, как бьется жилка. Тук…Тук…Тук: размеренно, не изменяя ритма, пульс звоном отразился и разлился по уставшему телу шиноби, мышцы которого все еще болели после затяжного боя. Что же хочет от него Хаку? Ослабив хватку, смотря в карие глаза, надбровные дуги которых расслабились, Забуза не снимал руки со стянутой кожей шеи. «Ты теперь моё, моё, моё творчество, ты теперь моё лишь диво», - пронеслось в затуманенной голове громилы. – Ты теперь моё, и душа твоя тоже: плачь – я твой святой палач». - Я никому и ничему не верю, - растягивая слова, нукенин совсем разжал застывшие пальцы, и скользя, опустил руку, остановив её на впадине ключицы. Фаланга большого пальца погрузилась в пустоту, обтянутую кожей. Теперь, голос в его голове кричал: «Да что ты от меня хочешь? Что ты хочешь услышать? Зачем тебе моя вера?». Но лицо оставалось отстраненным, и заинтересованным совсем в другом. И Момочи вдруг понял, что его мысли сейчас утекли: ему нравилось трогать белое, фарфоровое тело, такое безвольное и принадлежащее ему. Осознание этого заставило поднять глаза и посмотреть в лицо Хаку, тот все так же смотрел полуприкрыв веки. - И тебе не верю, - в самое ухо, еле слышно прошептал громила, вдыхая почти не заметный аромат васильков. Готовый сжать до хруста костей, впитать в себя нутро доверчивого мальчишки, Забуза провел пальцами по скулам Хаку, взяв в ладони его голову, смотря сверху вниз в широко распахнутые глаза, в которых читалось желание погрузиться и слиться с единственным близким человеком, он почти нежно прикоснулся губами к обескровленному лбу парня. Тот, вцепившись в ребра нукенина, уткнулся ему в грудную клетку, но Момочи, блокируя в себе столь вожделенные мысли, отстранился со словами: - Все обречено на провал. И это тоже, - Забуза выдернул меч из мягкой земли, и медленно вскинув на плечи огромное оружие, повернув голову, подмигнул мальчишке, все еще стоящему у трупа. - Идем, скоро придет «зачистка», - насмешливо проговорил эгоистичный шиноби, в котором проснулось что-то похожее на совесть по отношению к другим. И Хаку, сожалея и отпуская одновременно, поспешил за исчезающей в тумане фигурой.