Клянись всеми богами

      — М-мелло?.. — ты так сильно удивлён, что в первые секунды даже не можешь себе представить, что происходит. Ни одного варианта развития событий, да, Ниа? Каково это? Каково, когда, вместо того, чтобы усиленно генерировать мысли, просчитывать комбинации и вообще заниматься такими привычными делами, твоя белая, совершенно ватная голова безвольно и резко откидывается назад, наверняка больно ударяясь затылком? Каково? Наверное, отвратительное ощущение, учитывая то, как ты всегда любил предугадывать грядущие события и загодя делать выводы. Ненавязчиво и удушающе-молча сверлить паззлы взглядом, механически двигая пальцами и сооружая порой громадные, гениальные вещи.       Да, я ими восхищался, Ниа. Восхищался тем, как умело твои руки складывают то, что другим даже и присниться не может. Я никогда в жизни не признал бы то, что завидую этому. И тому, что именно ты — творец. Да-да, именно маленький зазнавшийся творец. Ты умеешь из ничего, из разбросанных хаотично кубиков собрать, сконструировать целую Вселенную. Умею ли я что-то подобное? Нет. Я не создан для того, чтобы что-то строить. Чтобы увековековечивать и входить в историю под каким-либо псевдонимом. Как можешь ты. Мог бы, если захотел. Если бы возжелал сотворить что-то такое, что неподвластно никому кроме, что может получиться только у тебя. Выйти из-под твоих мягких и немного кукольных пальцев.       Меня никогда не покидало чувство, что ты, Ниа, — игрушка. Мягкая, чертовски податливая, неврастеничная отчего-то тряпичная кукла. Кукла, которая обожает играться в себе подобных. Кукла, придумавшая себе маленькие игрушки на пальцы в виде разнообразных фигурок, и играющая этими фигурками-людьми с самым меланхоличным видом на безэмоциональном, опять же игрушечно лице. Хотел бы ты стать куклой, Ниа? Хотел бы? Думал ли ты когда-нибудь, что игрушки совершенно не похожи на людей? Что они не могут быть похожи? И что тебе, Ниа, следовало быть чуть более живым и чуть менее похожим на собствнную марионетку?       — Мелло! — твой высокий, почти женский голос вытаскивает меня за волосы из пучины мыслей и воспоминаний, и я волей-неволей заглядываю в тёмные стеклянные глаза. — Кто тебя сюда пустил?       — Те, кого больше нет, Ниа, — слышу собственный голос, и он ничуть не дрожит — я уверен в себе, всегда уверен, и я знаю, зачем я пришел, — они пробовали остановить меня, такие забавные!       Ты ничуть не меняешься в лице, только прикрываешь глаза и отчуждённо тянешь: — Зачем? Зачем было уничтожать мою охрану? И как тебе удалось это?       Кажется, последнее тебя совершенно не интересует. Разумеется, разве волновали тебя когда-то мои методы? Разве ты пробовал относиться к ним как-нибудь иначе, кроме как презрительно? Пожинай плоды того, что ты сам недооценил, пока была возможность, маленький ублюдок!       — Зачем тебе охрана, которая не может защитить даже себя? — запрокидываю голову и безудержно смеюсь, пока потолок надо мной искрится синеватым и тусклым светом. Неужели я открыл себя в новом амплуа? Я ещё даже не понял, в каком именно? Между тем я ощущаю, как Ниа лениво пытается выбраться из-под меня, и со смехом возвращаю его голову обратно, слушая сладостный звук от соприкосновения черепной коробки с полом.       — Позволь тебе не позволить, — ухмыляюсь во весь рот и неожиданно для себя впечатываю тяжёлым кулаком щёку ребёнка в землю. Кулак приятно саднит, а когда я замечаю, как розовеет белоснежная скула Ниа, меня начинает обуревать самый натуральный восторг, и я, восседающий на его животе, наношу ещё несколько ударов, пока костяшки не начинают краснеть, а Ниа не сдерживается и не издаёт тихий стон боли. Что, не привык к такому обращению? В чём дело? Ведь ты игрушка, а с ними можно обращаться, как угодно, им наплевать! Ты же сам знаешь это, ты, обладатель целого Детского мира в отдельно взятой комнате!       — Ты что-то сказал? Я не расслышал, — я наклоняюсь вниз и почти касаюсь ухом его плотно сжатых губ. Почему-то ровное и прохладное дыхание Ниа действует на меня успокаивающе, — повтори?       — Слезь с меня. — какой властный голосок! И как он странно-гармонично сочетается с высоким тоном. — Слезь немедленно, и я никому не сообщу о твоём визите.       Меня снова распирает от смеха, и я едва сдерживаюсь. Для этого приходится прикусить губу. Я же не клоун, чёрт возьми. И я без шоколада уже около двадцати минут, и это совершенно отвратительно. А самое гадкое, что я совершенно не знаю, что делать с этой тушей дальше. Убить? Или это слишком просто? Кажется, просто, ведь я не почувствую ничего нового, только осточертевший железный запах на руках, услышу, как тяжёлые багровые капли собираются в лужицу на полу и спокойно перешагну через остывающее тело. Всё это было не раз. И даже не десять раз. И твоя смерть ничем не удивит меня, чёртов Ниа, уверен, я испытаю забытое детское чувство, когда отворачиваешь голову дурацкой кукле и с наслаждением откидываешь её в сторону. Ужасная, дрянная, дешёвая кукла, Ниа. Омерзительная.       Не могу понять, что бесит меня больше — твоя ли раскрасневшаяся от ударов скула, так болезненно и... прекрасно... выделяющаяся на мертвенно-бледной физиономии, или то, что ты не двигаешься? Тяжело дышишь, ведь я тяжёлый, смотришь в пол и — не двигаешься. Ни эмоции, ни вздоха, ничего. И больше всего я сейчас хочу видеть, как ты морщишься, вертишься, подобно ужу на сковороде, просишь прекратить и отпустить тебя! И, кажется, есть только один способ заставить тебя сделать это.       Я протягиваю ноющую руку и касаюсь твоего подбородка, легко, почти невесомо провожу грубыми пальцами линию от раскрасневшегося уха до нижней губы, слабо щиплю двумя пальцами, оттягиваю и внимательно рассматриваю. Фарфоровое лицо словно замерло, но я чувствую, точно чувствую, что ты напрягся. Совсем немного, но напрягся. Ведь ты ожидал избиения, унижений, оскорблений, но не этого, да? Да?! Слезаю с тебя и тут же, мгновенно быстро, как я люблю, накрываю рукой маленький бугорочек внизу твоего живота, прикрытый свободными белыми, невероятно бесящими меня всю мою жизнь штанами. Тут же наваливаюсь всем телом сверху, впечатываю твою худосочное и неожиданно костлявое тельце в пол и вжимаюсь в тебя сам, ощущая то, насколько ты миниатюрней меня. Тело ребёнка. Тело, которым я буду обладать. Пытаешься сопротивляться, наконец-то! — но я не позволяю, давя свой массой и фиксируя в одном положении, между тем как моя рука бесцеремонно и грубо мнёт и сдавливает твой всё-таки существующий член и мошонку. Он, твой детородный орган, до смешного мал, но я не удивлён, это так ожидаемо. Неожиданностью для меня служит лишь то, что сквозь собственное сбившееся дыхание до меня доносится тихое и болезненное «Мелло...», и я предательски краснею. Краснею, как чёртов девственник, хотя давно таковым не являюсь. Ну, сколько я перетрахал за свою жизнь? Уже не помню. Мэтт ведь тоже не помнит, сколько выкурил долбанных сигарет. Имеет ли это значение?       Кажется, ты дышишь ртом, потому что твоё дыхание быстро сбивается, и ты, наверное, уже не в состоянии так замечательно контролировать себя, потому что, когда я приподнимаюсь над тобой и заглядываю в лицо, то замечаю тонкую красную струйку на круглом подбородке, и в моей голове что-то ощутимо щёлкает. Подтягиваюсь на руках, оставляя твой член в покое, и, сжав узкие, совсем как у девочки, плечики, впиваюсь в окровавленные губы мокрым, грязным и обезумевшим ртом. Зубы стиснуты, вероятно, ты всё ещё не до конца понимаешь, что происходит, и мне приходится с силой надавить кончиком языка сперва на десну, а потом пройтись по ряду плотно сомкнутыв боковых клычков, но то, с каким звуком ты наконец разеваешь рот, говорит мне о том, что ты ждал того, что я тебя всё-таки смогу победить в этой маленькой баталии. Мне приятно, когда я погружаю горячий и нетерпеливый язык в твой влажный рот, но уже в следующую секунду мой рот наполняется чем-то холодным, что я почти сразу распознаю по вкусу. Эта ублюдина прокусила мне язык! Мне больно, но я ограничиваюсь хлёсткой пощёчиной, недостаточно сильной для того, чтобы сделать очень уж больно, но вполне нормальной для того, чтобы осадить. Ты на секунду распахиваешь удивлённо глаза, а затем покорно прикрываешь их длинными ресницами. Не могу определиться, на кого ты похож больше, на шлюху или на куклу, но оба варианта меня начинают заводить, и штаны мне как-то за минуту становятся малы. Проклятая кожа, за что я так люблю её? Только за то, наверное, что она облегает меня настолько плотно, облепляет почти, что я совсем не ощущаю, что на мне что-то есть. Эдакий вид извращения, наверно. Мэтт качал головой, когда я сказал ему это.       — Сдурел? — я наконец-то слышу размеренный голосок, но этим спокойствием и невозмутимостью он больно режет меня по самолюбию. — Что... что ты делаешь, Мелло?       А что я делаю? Ничего, кроме того, что хочу. Может, и сдурел, может, только вот как признание этого поможет мне сейчас? Поможет не тереться возбуждённым членом о твою ногу, Ниа? Поможет не думать о том, как, должно быть, сладко ты стонешь? Поможет не представлять, как я беру тебя прямо тут, на полу, среди твоих нескончаемых игрушек, паззлов и проводов?!       — Ай! — вскрикиваешь ты громко, когда я рву на тебе рубашку и впиваюсь зубами в маленький сжавшийся от холода сосок. — М-мелло... Мелло, пре... прекрати с-сейчас же...       Прекратить? Прекратить?! Вот ещё... Я бы... и не смог уже, даже если бы захотел. Но я не хочу. Не хочу даже на долю секунды отрывать рот от крохотного и совсем беззащитного наслаждения, которое почему-то имеет сладкий вкус. Приходится. Мне приходится, когда слабые и безвольные ручки наконец-то обхватывают меня за плечи, совершают хаотичные движения по спине, стучат кулачками, пробуют драться и царапаться. Я добился, чего хотел, Ниа, и теперь я желаю просто получать наслаждение от тебя, упиваться тобой, этими каплями крови, попадающими ко мне на язык из прокушенного соска. Тебе больно, ты вырываешься и дёргаешься в бессильной ярости. Случайно задев бедром, отмечаю, что ты сумел нехило возбудиться, и осознание этого заводит меня ещё сильнее. Чёртова кукла...       Спускаюсь горячими и сухими губами по выступающим острым рёбрам, целую каждый сантиметр кожи, покрывшейся лёгкой испариной, прикусываю кожу вокруг пупка, незаметно даже для самого себя погружая указательный палец тебе в рот. Вопреки ожиданиям, ты не вцепляешься в него зубами, не пробуешь прогрызть и причинить боль, ты замираешь на мгновение, а потом начинаешь осторожно и медленно посасывать, обводя кончиком языка мой ноготок. Это настолько приятно, что я, прежде чем бешено начать вылизывать твой пупок, умудряюсь хрипло и гортанно выдохнуть и закатить глаза. Однако как только мой заждавшийся язык нетерпеливо и жарко касается твоей маленькой ямочки на животе, ты, не выпуская моего пальца изо рта, тихо стонешь и дёргаешь бёдрами.       Снова накрываю твой уже порядком вставший член и делаю два ловких движения вниз-вверх, но этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы прогнуться в талии и сжать ладошкой мою руку поверх. Я методично, но быстро вылизываю твой пупок, когда ты начинаешь сам двигать моей рукой. М-м-м, желаешь и тут управлять мною? Не выйдет, глупыш, и я с силой откидываю твою руку, которую ты тут же запутываешь пальцами в моих волосах, и прикосновения твоих горячих подушечек пальцев заставляют меня слабо укусить тебя в живот. Понимаю, что сделал больней, чем хотел, и провожу языком поверх укуса, словно бы извиняясь. Не могу понять, что на меня находит? Желание подчинить медленно, но верно переросло в желание сделать приятно, безумно приятно ему, этому мелкому и ненавистному барашку.       Рывком сдёргиваю штаны вместе с трусами и тут же обхватываю налившийся кровью ствол рукой, с наслаждением отмечая, как сильно он пульсирует в руке. Но почему же ты не стонешь, Ниа? Почему так исступлённо сосёшь мой палец и не издаёшь ни звука? Разве тебе недостаточно хорошо?.. Эта мысль заставляет меня безо всяких прелюдий взять твой возбуждённый орган в рот, и — о, небеса! — вот он, стон, в котором всё — боль, обида, поражение, возбуждение и... мне начинает казаться, что что-то ещё, и я испуганно провожу языком по всей длине твоего члена и сладостно облизываю головку, боясь подумать сейчас о чём-нибудь лишнем, что может отвлечь меня и помешать.       Ты стонешь уже в голос, поверх твоей часто вздымающейся груди с торчащими возбуждёнными сосками я смотрю тебе в лицо, и оно прекрасно: красные скулы, подбородок в крови и слюнях, глаза выпучены и не мигают, а волосы предательски соблазнительно разметались по полу. Мой палец в твоём рту уже начал побаливать от соприкосновения с острыми зубами, но сопоставима ли эта боль с тем наслаждением, что я испытываю, заглатывая твой член почти что до конца, почти задыхаясь и сдерживая рвотные порывы? Мне начинает мерещиться, что это не я отсасываю тебе, а ты имеешь мой рот, и я вынужден преврать твою сладкую пытку на несколько секунд, поскольку моё собственное возбуждение уже поломало все выстроенные барьеры. Я порывисто сую себе пальцы в рот, облизываю их так, что слюна капает с них на твой живот, и снова накрываю твою головку губами.       — Мелло!!! А-ай! Мелло-о-о!.. — взрываешься ты так громко, что на секунду у меня закладывает уши, но я всё равно настойчиво пропихиваю в тебя пальцы до конца, желая прорваться ещё глубже, коснуться главной точки и в то же время понимая, что длины моих пальцев для этого недостаточно. Ты больше не стонешь, кричишь, яростно выкрикиваешь моё имя и плачешь, выпуская мой опухший и покрасневший палец изо рта. Возможно, стоит сейчас сказать тебе, что всё будет хорошо, и я не хотел, но я не вижу необходимости во лжи. Я хотел этого, хотел, чтобы он кричал из-за меня, из-за того, что два моих пальца буквально разрывают узкую дырочку.       Одной рукой судорожно расстегиваю чёртов ремень, затем ширинку, чувствуя дёснами и языком, что ещё пара движений, и ты кончишь мне прямо в рот, коварно ухмыляюсь и перехватываю твой набухший орган у основания, несильно сдавливая. Ты визгливо и громко требуешь прекратить, и тут же сбивающимся рваным шёпотом просишь продолжения, а твой взгляд настолько умоляющий, но я сам с удивлением понимаю, что готов излиться. Но нет, рано, нельзя, велю мозгу и организму и аккуратно вытаскиваю мокрые пальцы из твоей влажной дырочки. Раздвигаю ноги и несколько секунд любуюсь открывшимся видом, пока ты отчаянно кусаешь собственные губы и тихо хрипишь от перевозбуждения. Нет, придурок, ты сам попросишь меня!       Направляю свой подрагивающий агрегат к пульсирующему анусу своей куклы, и мои губы растягиваются в выжидательно-садистской улыбке. Кого я мучаю больше — его или себя — остаётся незаданным вопросом. В любом случае, это мучение — самое сладостное из тех, что мне пришлось пережить. И я готов потерпеть ещё чертову минуту, или сколько там ему надо, этому кретину, чтобы задыхающимся голосом попросить меня войти?! Больше минуты не выдержу точно, и словно в издёвку над собой начинаю медленно водить розоватой от возбуждения головкой по маленькому сжавшемуся колечку, отчего куколка протяжно стонет и жмурится, а потом порывисто выкрикивает: — Будь во мне уже, Мелло, чего ты ждёшь?!       — Этого и жду, — самодовольно шепчу себе под нос и вхожу резко, больно, надсадно и, наверное, действительно что-то там разрываю, в его девственной заднице, поскольку Ниа тихо охает, потом ещё раз, а потом вскидывается мне навстречу и громко, оглушающе громко кричит. Или это я? Потому что я кричу тоже, ору от того, насколько там узко, горячо и желанно, валю его на спину и набрасываюсь с дикими и сухими поцелуями, потому что слюны, кажется, уже не осталось ни черта, покрываю его лоб, нос, глаза, щеки и губы укусами и засосами, и, сжав его бёдра руками так, что что-то хрустит, кончаю прямо в него, одновременно впиваясь жадным ртом в тонкую лебединую шейку.       Ниа снова переходит на тонкий, свистящий стон и забрызгивает мне горячей спермой весь живот.       Я опустошён, и расслабленно валюсь куда-то вбок, чтобы не придавить его. Мыслей нет, совсем нет, только одна, и она невыносимо новая для меня, я пугаюсь её и, дабы избавиться, утыкаюсь в горячее и влажное от пота плечо Ниа. Это тотальнейшая ошибка, поскольку я вдыхаю его запах ртом и уверяюсь в своей догадке ещё сильнее, хотя сильнее уже невозможно. Мне... так бредово, так погано и в то же время так... хорошо, что я не выдерживаю и касаюсь уставшими губами дрожащего плечика.       — Мелло, — охрипший голосок убаюкивает меня, и я смыкаю веки медленно, как в фильме, — не смей уходить... слышишь?       Я? Уходить? Только с ним. Подмышкой, на плече, волоком — как угодно, но с ним.       — Клянись всеми богами, Мелло, что... никогда не уйдёшь... Я... так ждал тебя... и ты пришёл. И теперь я не отпущу тебя...       Я засыпаю, но то, что он говорит мне моментально выдёргивает меня из полудрёмы: — Ты... ждал меня? Зачем?       — Тебе совершенно не обязательно знать это, Михаэль. Достаточно того, что я уже сказал.       Вот же нахальный баран! Перекатываюсь на него и, облизав верхнюю губу, начинаю её посасывать, вызывая тихую дрожь во всём его теле: — М-м... Мелло...       — Или ты сознаёшься, почему ждал меня, долбанный аутист, я отпущу тебя, — с неохотой выдыхаю я ему в губы и слабо прикусываю подбородок.       — Почему аутист? — оскорблённо и невпопад вопрошает Ниа, широко раскрывая рот, и я встряхиваю головой: — Башка у тебя большая, вот почему.       — М-м-м... — он начинает накручивать привычным движением седую прядь на палец, а я тихо рычу от того, как он мастерски перевёл тему, — ну, ждал и ждал, какая разница зачем? Я всё равно не скажу.       Мне кажется, или этот дьяволёнок ухмыляется, намекая мне на то, что при желании я смогу выпытать у него это признание, и я киваю — такая игра мне по вкусу.       — Только учти, Ниа, что я действительно не уйду, даже когда ты того захочешь!       — Я слишком долго ждал, чтобы этого когда-либо захотеть, Михаэль Кель, — его тонкие пальцы переплетаются с моими, а в голосе я нахожу едва различимые командные нотки. Не успеваю возмутиться, так как меня всё-таки отрубает, и, проваливаясь в долгожданный сон, слышу горячее и нежное в самое ухо:       — Ведь я — только твоя игрушка, Мелло, только твоя.