Осколок первый. Дворцовые интриги

У меня грязные, но очень длинные руки. (с) Gode Geass

Леди Алана услужливо улыбается; ее осанка и поведение безупречны, хотя если бы леди Грелль время от времени совсем не эстетично не тыкала ее в бок, эта милая улыбочка превратилась бы в оскал. Один только Бог да может быть и Сатклифф знали, как она ненавидит подобные сборища: хотя бы из-за того, что ради них («И связи, доченька, все связи», - голосом матери вещает совесть где-то глубоко внутри, и Алана на миг позволяет себе нахмуриться, предварительно убедившись, что на нее никто не смотрит) приходится так вычурно разряжаться. Жесткие пластинки неприятно упирались в ребра, отчего дышать становилось все труднее и трудней с каждым вдохом, подол и многочисленные подъюбники услужливо путались под ногами, новые туфли с просто фантастическим каблуком и до одури неудобным подъемом натирали ноги, а от, казалось, бесконечных слоев пудры, румян и еще всякой непонятной гадости, которую именуют «косметикой» зудела кожа. Была бы ее воля - девушка давно плюнула на все, но... Но это «но» зовут мадам Ванесса де Хамфриз, ей сорок восемь лет, она упрямо закрашивает первую седину, всеми возможными и невозможными способами сводит первые морщинки, и все ее мысли крутятся о том, как бы приблизиться к королевскому двору да удачно выдать единственную дочь замуж. «Алана, помни, ты – леди. Ты обязана подобающе вести себя в приличном обществе» - набатом звенят в голове слова матери, которые она повторяет едва ли не чаще, чем такие нужные «я люблю тебя, милая». И вот же насмешка, чуть горько усмехается леди де Хамфриз, и о поведении ей говорит женщина, назвавшая свою дочь в честь одного из своих любовников! Жизнь стала бы совсем невыносимой, если бы однажды, на том самом балу, где Алана, путаясь в пышных юбках и длинных именах тем, с кем по указу матери ей должно было познакомиться, она не встретила леди де Сатклифф. Леди Грелль – то ли кузина, то ли очень дальняя родственница, в общем, седьмая вода на киселе, разительно отличалась от всех тех, кого Алана когда-либо знала. Рыжеволосая красавица была той еще светской львицей: знала, где нужно правильно улыбнуться, а где – игриво подмигнуть, где откровенно пофлиртовать, а где – выгодно и как бы невзначай оголить ножку, впрочем, никогда ни до чего серьезного не доходя. И все это выходило так естественно и просто, что Алана замерла в немом восхищении, увидев ее первый раз: в отличие от всех остальных в де Сатклифф не было ни грамма фальши и в тоже время – ни капли правды. Она казалась безмерно свободной, но – скованной больше остальных. Они подружились случайно и нелепо – Хамфриз не любит об этом вспоминать; каждый раз при упоминании испорченного платья и паре глотков красного вина девушка неизменно краснеет и опускает глаза. Но именно тогда кузина сказала ей те самые нужные, самые дорогие, те слова, которые Алана ждала всю жизнь. - Забудь! – обезоруживающе улыбнулась ей Грелль; в ее улыбке таилось пламя, скрытое легким намеком из дикой помеси похоти и невинности – юноши, стоящие неподалеку, подавились вином, жадно следя за ярко-алыми губами, почти непристойно пожирая леди взглядами. На что девушка лишь засмеялась и продолжила: - Это твоя жизнь. И тебе она дается одна. Понимаешь? Од-на. Вот и живи, как хочешь! И Алана ведется. Послушно ведется, как велись дети на нежную мелодию волшебной флейты Крысолова, остригает столь всегда ненавистные длинные рыжевато-каштановые волосы коротко-коротко, почти не затягивает корсет, сокращает количество подъюбников до нуля, учится забывать о нормах приличия. Учится быть настоящей. Получается практически – и в целом – неплохо, вернее очень даже хорошо, но девушка не может не сравнивать себя с Грелль; на ее фоне она теряется, блеклым пятном маячит за ее спиной, но совсем не чувствует зависти или обиды по этому поводу; ничего, кроме безграничного восхищения и почти неутолимой жажды быть такой же. Такой же независимой и свободной – что в рамках их века правил, границ и норм – считается неприличным. Грелль же в ответ – бережно заботится о своей глупышке (как она ласково зовет ее) кузине, обучает всем премудростям, правильным улыбкам, основам обольщения, а так же танцам – таким танцам, в которых одними руками можно сказать все то, чего и словами не выскажешь. Алана совсем невинна, неопытна и наивна, и де Сатклифф это безумно нравится. Безумно нравится быть той, кто первым надкусит этот запретный плод, показав кузине истинный облик Парижа – того Парижа, который Грелль узнала сама и на собственном опыте испытала, сколь ядовиты его дворы. И по ночам она взбирается к девушке в окно, традиционно переворачивает тумбочку у зеркала, смахивая легким движением волос все баночки-скляночки с полочки, и залазит к Алане под одеяло. От юной кузины пахнет молоком и шоколадным печеньем, и еще она так забавно фыркает, когда Грелль треплет ее по голове, пропуская короткие пушистые пряди сквозь пальцы, и они обе всю ночь обсуждают какие-то неважные мелочи и тихо хихикают, уткнувшись в подушки. И засыпают лишь под утро: Алана утыкается носом в ключицу де Сатклифф, сцепив тонкие пальчики на талии, а Грелль задумчиво прикасается губами к темной макушке, чуть подслеповато щурится, разглядывая полуистершийся портрет в дорогой нефритовой рамке. - Ты не из тех, - говорит она как-то Алане уже перед самым отправлением на бал, аккуратно закрепляя шпильками светлую шапочку на коротких волосах, - кто может подсыпать яд в бокал противнице. Но что такого в том, чтобы поменять местами ее и свой бокал? Хамфриз пожимает плечами, но уже не противится, и Грелль улыбается, глядя на свою ученицу, привычно переплетает свои пальцы с чужими и тянет ее к выходу: - Ну что, сестричка, готова к первому выходу? Учти: ты должна взорвать их всех! – звонкий девичий голосок отдает золотистым перезвоном браслетов на тонком запястье. Де Сатклифф не оборачивается, но и не отпускает теплой, тонкой ладошки. Но знает, какие лукавые болотные огоньки сияют в глазах ее кузины. - Я уверена, - добавляет рыжеволосая, когда они садятся в карету, - что одним своим появлением ты отметешь половину моих поклонников! Только его – ни-ни! Алана кивает, зная, о ком именно говорит Грелль. Увы, как бы ни был велик список поклонников и обожателей юной соблазнительницы, один-единственный, самый важный и нужный никак не поддается ее чарам. Как бы ни старалась девушка, какие бы изощренные приемы не использовала – граф Уильям Ти Спирс оставался все так же холоден и неприступен. - Вот-вот слово тебе даю! – запальчиво шептала де Сатклифф кузине на ухо, кутающейся в шелковую накидку. – Как только он падет к моим ногам – я мигом потеряю к нему интерес. Де Хамфриз кивала, но отчего-то совсем не верила ее словам: то ли тому, что девушка таки потеряет к нему интерес, то ли тому, что Ти Спирс поддастся ее чарам. И то, и другое казалось одинаково невозможным, но на то и была Грелль – она умела воплощать в жизнь все, казалось бы, даже самые дикие желания. И вот сейчас от темно-карего, отдающего бургундским вином, взгляда не укрылось то, как младшая кузина настойчиво сворачивается в кокон из шали. - Милая, ты что делаешь? - Этот вырез… он слишком откровенен для меня! В нем можно спрятать целый дирижабль! Де Сатклифф громко рассмеялась. - Ты хоть знаешь, что это такое? - Да. – буркнула в сторону брюнетка. – Потому и говорю. Почти весь остальной путь они проделали в молчании, изредка прерываемом звонким хохотом рыжеволосой девушки.

~*~*~*~

Эрику уже тридцать два, ему уже давно пора остепениться, жениться да завести детишек, что весьма претит его слишком свободолюбивому характеру (особенно последний пункт), а посему, пользуясь своим графским положением, весьма и весьма немаленьким наследством, доставшимся от печально почивших родителей, а так же авантюризмом и отсутствием чувства самосохранения, он тогда еще в свои неполные двадцать пять отправился покорять далекие страны. Впрочем, им двигали не только любопытство и жажда приключений, но и вполне конкретная жажда наживы. Нет, не то, чтобы граф был жаден до богатств или же быстро промотал свое наследство, просто своим наследникам (если же таковые будут) хотел обеспечить вполне достойное будущее. И вот вернувшись с очередного морского путешествия, мечтая лишь о мягкой постели, горячей ванной да бокале чудесного выдержанного вина в компании с лучшим другом, он вдруг выяснил, что граф Ти Спирс, сноб и затворник, вдруг решил посетить светский раут. И естественно, не потащить туда Эрика отчего-то не мог. Сам Слингби ненавидел подобные развлечения, эту плохо скрываемую похоть, наигранность и чересчур яркие мазки краски на лицах. Мужчина провел свое детство в небольшой деревушке на юге Британии: будучи совершенно диким, избалованным и неконтролируемым ребенком, родителями он был отправлен к бабушке на воспитание. Поведение, увы, существенно не изменилось, но деревенские воздух, молоко и запах сена мальчик полюбил. Да так, что увозили его практически силой. Эрик Слингби отвлекся от своих мыслей, глянув на Уилла: тот стоял прямо, будто кол проглотил, поджав губы и чуть сведя брови. Смущается, подумалось Эрику, и вот из-за какой-то девушки? Уильям – и влюбился? Вот умора! Граф фыркнул себе под нос – он уже успел выяснить, что девушку зовут Грелль де Сатклифф, что она – одна из самых ярких девушек при дворе, при том, давно глаз уже положила, но Спирс знает, что если поддастся ее чарам – то Грелль быстро потеряет к нему интерес. Светловолосый мужчина покачал головой: потому он и дал себе зарок не влюбляться, а то потом еще бед не оберешься, предпочитая им случайные связи без обязательств. Да и сама обстановка его не радовала: мельтешение, шорохи, звон бокалов, смех, музыка - калейдоскоп ярких пятен одежд, лиц и звуков его безмерно раздражал, особенно та девушка, на которую и почти облизывается его давний друг, яркая-яркая, живое пламя в огранке чужих рук; она слепила глаза, она оглушала, она заставляла гореть с ней в такт, сгорать, не оставляя после себя ничего, кроме пепла. И потому он не сразу заметил стоящую чуть поодаль хрупкую девушку в светлом платье, с не по этикету голыми руками, откровенным вырезом и чем-то таким настоящим, чем брезговал весь высший свет. Незнакомка поджимала тонкие губы и очаровательно хмурилась, отчего меж бровей пролегала глубокая складка, и отрицательно мотала головой, в ответ на все попытки рыжеволосой красавицы вытащить ее вперед. Но Грелль (кажется, так ее зовут, он же ничего не путает?) оказывается упорнее, и буквально выталкивает брюнетку в круг танцующих, прямо в самый центр. И народ замирает, с любопытством взирая на девушку, но Грелль одобрительно кивает ей, улыбается, и незнакомка почти успокаивается, что-то неслышно шепчет и делает первые, еще несмелые движения. И именно в этот момент, Эрик Слингби, потомственный дворянин, отчаянный путешественник, побывавший в стольких незнакомых и чудесных местах, понимает, что, собственно, ничего об этом мире он не знает. Темноволосая незнакомка продолжает танцевать, чуть прикрыв глаза и не стесняясь в движениях; ресницы ее дрожат, как крылья диковинных бабочек. Толпа гудит, но чуть отступает назад. Многие неодобрительно поджимают губы и хмурят брови, но в их глазах плещутся восторг, зависть и раболепие. Лишь девушка-пламя, кажется, сияет еще ярче, запускает руки в волосы, выдергивая многочисленные шпильки, и почти беззвучно смеется, кружась на месте. Полы ярко-алого платья хлещут ее по ногам. Женщина-бес. Происходи все это еще пару веков назад, Эрик бы собственноручно сжег ее на костре. А Алана танцует, самозабвенно и проникновенно, без остатка отдаваясь музыке – и этот танец странен и великолепен одновременно; вальсирующий на грани совершенства и откровенной пошлости, заретушированный невинностью, и подкрашенный легкими мазками свободы. И руки девушки завораживают – тонкие пальцы, белые, длинные, не скрытые легким шелком перчаток, изящная линия предплечья, острые локти, хрупкие запястья. Она будто песню поет. Бессловесную. Такими руками можно творить прекраснейшие из чудес, думается Слингби, и совершать ужаснейшие из поступков. Но под конец песни рыжая бестия все-таки смеется в голос, хватая бесподобную танцовщицу – сейчас эта девушка с раскрасневшимися от смущения щеками, тяжело дышащая, прекрасна, как Афродита; Слингби видит, как Грелль откровенно любуется ею – за запястье; и на миг ему кажется, будто сошлись пламя и чистый свет, но незнакомка вторит ей в ответ, крепко переплетая свои пальцы с чужими – жест, скрытый подолами пышных юбок, графу кажется почти интимным. Но даже так он видит, как крепко они держат друг друга за руку, и в горле у мужчины пересыхает, а из глубин поднимается жуткое, вязкое и тягучее возбуждение, глаза застилает почти откровенная зависть. Черт возьми, да он почти влюблен в эту девушку. А особенно в ее руки. Нет, он уже влюблен в эти руки: острые локти, хрупкая кисть, светлая линия предплечья – он мог бы часами осторожно касаться ее руки, проводить пальцем от плеча до кончиков пальцев, нежно обводя каждый изгиб, целовать запястья, определенно пахнущие молоком. Грелль склоняется, шепчет что-то на ухо девушке, и та, улыбаясь, кивает, и они обе быстро исчезают в одном из многочисленных закоулков, провожаемые взглядами сотен танцующих. Их не волнует ни то, что завтра они получает нагоняй от матушек, ни то, что сплетни о них уже сегодня разойдутся по всему Парижу: им просто хорошо вдвоем. И они не собирают этого скрывать. Эрик отчего-то следует за ними, привлеченный этой незнакомкой. Девушки, впрочем, далеко не уходят, располагаются на одной из скамеек, скрытой в густой тени полу-лабиринта из кустов. Грелль нахально положила голову на колени темноволосой, ожесточенно жестикулируя, рассказывая о чем-то забавном. А у нее тоже красивые руки, заметил граф, такими бы яды выводить да подсыпать в бокалы королям, любезно и маняще улыбаясь. И еще неизвестно, от чего бы отравился это несчастный: от яда в вине или от яда в улыбке. Девушка, которую де Сатклифф назвала Аланой, ласково перебирала густые, кроваво-красные волосы, вытаскивая оставшиеся заколки, шпильки, украшения и прочие непонятные женские блестяшки, запутавшиеся в длинных прядях. Эрик, завистливо вдохнув, отвернулся, залпом осушая бокал, и не заметив, как Грелль, приподнявшись, совсем некрасиво ткнула в него пальцем, что-то быстро сказав Алане и засмеявшись, чем окончательно смутила девушку. Граф же тем делом, заметив Уилла, тревожно рыщущего по сторонам (правда, этот ищущий взгляд был понятен лишь Эрику; остальные же шарахались от Ти Спирса, как от чумы), чертыхнулся и потянулся к очередному бокалу. Горло приятно обожгло, после полугодового распития рома в компании бывалых морских волков вино казалось детской шалостью, но приятно ударяло в голову. И все мысли сразу уходили куда-то в неправильную сторону. Очень неправильную. - Милый! Мы так давно не виделись! – Роланда буквально повисает на его плечах, от нее приятно пахнет чем-то легко-сладким, а так же отчего-то морем. Впрочем, весьма возможно, что это всего лишь тоска самого графа по безбрежным просторам океана. У Роланды ле Нокс неподобающе растрепанные волосы, излишне откровенное платье (сразу видно, кто руку приложил), но искрящиеся зелено-зеленые, морские глаза скрывают все недостатки. - Ты про меня совсем забыл, да? - Прости. – почти автоматически отзывается Эрик, глядит в сторону, натыкаясь взглядом на пальцы девушки. У нее руки, как руки, такие, какие и должны быть у девушки: с холеными пальчиками, светло-светлой кожей, мягкие, с аккуратными лунками ногтей. Но они не манят так, как руки Аланы. Мужчина усмехается, залпом опрокидывая еще один бокал с вином, и его чуть ведет в сторону. За спиной кто-то сдавлено ойкает. Эрик оборачивается и почти не верит свалившемуся на него счастью: на него удивленно, чуть испуганно взирает запавшая в душу незнакомка, бережно прижимая хрупкие руки к груди. - Леди Алана... – подчеркнуто вежливо улыбается ле Нокс, чуть отталкивая графа и склоняясь в полупоклоне. - Как дела, дорогуша? Давно не виделись? - Леди Роланда... - ответно улыбается Хамфриз, чуть качнув головой. Девушки тоже в какой-то мере родственницы (иногда де Хамфриз кажется, что весь высший свет Франции – родственники), но в отличие от их отношении с общей кузиной, они стабильно на дух не переваривают друг друга. - Боюсь, вы положили глаз на уже чью-то собственность. – совсем по-кошачьи шипит Роланда, прекрасно зная все эти греллевские штучки – ее саму когда-то тому же учили. – Я бы посоветовала вам держаться в стороне. - Что вы, что вы, душенька, - яду, изливаемому обеими девушками, явно хватило бы на весь императорский двор. – неужели у вас со зрением стало плохо, и вы не заметили, что он сам натолкнулся на меня? – еще радушнее улыбается Алана и приседает в реверансе. – Простите, мы не знакомы. Леди Алана де Хамфриз. - Граф Эрик Слингби, - чуть наклонив голову, Эрик бережно сжимает в руке тонкую ладошку девушки, нежно поглаживая, прежде чем целует. Алана смущенно краснеет и опускает взгляд в пол. Роланда в отвращении кривит губы, глядя на совершенно очарованного графа, резко разворачивается на каблуках, взглядом выискивая в толпе знакомый силуэт. Де Сактлифф вполне успешно флиртует с незнакомым темноволосым мужчиной, впрочем, краем глаза следя за воркующими Аланой и Эриком, и довольно улыбаясь. Ха! А наивный брюнет, видимо, думает, что это улыбка предназначается ему. Впрочем, ле Нокс сейчас совершенно плевать на все, ее раздирают ярость и ненависть: как же, столь успешно и столь долго окручиваемый граф Слингби и уведенный какой-то вертихвосткой? Причем, старой соперницей? Ну, уж нет. - Грелль! Не одолжишь свой перстенек? – Сатклифф оборачивается, впрочем, взгляд ее не предвещает ничего хорошего. С Роландой у нее почти хорошие отношения. Ну как почти: если с Аланой де Сатклифф носится, как кошка с только что с родившимся котенком, то с ней – как с котенком уже изрядно подросшим: вроде уже и откровенно надоел, все молоко высосал, но не прогонишь, свое же. Самовыращенное. - Пожалуйста? – просьба в глазах ле Нокс искренняя, такая, какой ее Грелль и учила, потому рыжеволосая без колебаний снимает перстень с рубином с безымянного пальца и протягивает кузине. - Только не весь. – и вновь обращается к мужчине, удивленному столь странным разговором. Но впрочем, вскоре забывает о нем, увлеченный соблазнительной красавицей. Леди Роланда незаметно чуть высыпает белого порошка в бокал с вином, легко взбалтывает содержимое, и аккуратно ставит на стол рядом с все еще мило воркующими Эриком и Аланой. Ле Нокс почти слышит, как скрипит зубами ее соперница. - Выпьем вина за знакомство с моей кузиной? – улыбается она, из-под опущенных ресниц кидая взгляд на графа, но прежней заинтересованности в нем не видит; отчего-то все внимание мужчины сосредоточено на руках де Хамфриз. - Конечно. – улыбается Алана, беря именно тот бокал, который ей подставила соперница. Вот она – наивность, во всем цвету. Не успела Грелль обучить ее женской ревности. И не успеет. Леди Роланда ядовито улыбаясь, наблюдает, как девушка отпивает вина из своего бокала, и тянется к своему. Напиток чуть горчит и отдает чем-то сладким. И эта сладость почти мгновенно отдается першением в горле. Удушье подступает чуть позднее, на долю секунды. - Когда? - безмолвно шепчет ле Нокс. Де Хамфриз улыбается, невинно и почти случайно прижимаясь к бедру Эрика. Одними губами шепчет: - Ловкость рук, милая, ловкость рук. Бокал выпал из сведенных судорогой пальцев, и Роланда, держась за горло, медленно сползла под стол. - Ой. Похоже, кузине дурно... Надо помочь… - притворно пугается Алана, прижимаясь ближе к Эрику, миниатюрной ладошкой прикрывая рот, кривящийся в совсем греллевской ухмылке. – Ох, меня сейчас тоже… Граф вздрагивает, не зная к кому податься, но поразмыслив, накидывает на плечи де Хамфриз ее же накидку, бережно приобнимает и уводит по направлению к выходу из дворца. - Не смотрите, милая леди, не стоит. Роланда порой позволяет себе выпить лишнего. Но я видел неподалеку ее брата – он уже спешил к ней. Может, вам воды? - Нет, нет. – поспешно отвечает она, любезно подавая руку Эрику. – Думаю, мне просто нужен свежий воздух… Он аккуратно сжимает тонкие пальчики, нежно поглаживая ладонь. - Конечно, милая леди, для вас – все, что угодно.

~*~*~*~

- Мадам, вам просили это передать... – незнакомый юноша, склонившись в низком поклоне, протягивал ей руку. На белой широкой ладони таинственно мерцало кольцо с рубином, призывно маня, обещая смерть на самом дне. Грелль, коварно улыбаясь, глянула вслед удаляющейся Алане почти в обнимку с Эриком, оправила несуществующие складки на платье и отправилась искать Уильяма – она недавно видела, как вокруг него увивалась какая-то белобрысая вертихвостка. Платье ласково отзывалось на каждый шаг. Пара прядей выбились из прически. Яд бережно ждал своего часа в кольце на безымянном пальце.

~*~The End~*~