Однокрылое небо

Саша идет в казармы отряда: подскакивая на одной ноге, насвистывая и закусывая хрустящей картошкой. Саша идет домой, к семье: ворчливой «мамочке-капралу», строгому «папочке» командиру Смиту, эксцентричной «тетушке» Ханджи и своре надоедливых и орущих друг на друга братьев и сестер «курсантов». Саша просто идет: у нее две ноги, жажда жить и в кармане припрятан бекон. Саша возвращается в казармы – вприпрыжку и смеясь, потому что в этом ржавом мире больше некуда идти. Саша приучила себя называть Разведывательный Легион семьей, потому что другой семьи у нее уже нигде не осталось. Саша просто не умеет сдаваться, даже если однокрылым не место на небесах. Хистории больно, Хистория который день бежит не только от всего мира, но и от себя. Она уходит в тишину и мрак, чтобы никто и никак, чтобы просто оставили одну, а она смогла утонуть в отчаянии и боли. И уж точно она не горит восторгом, когда рядом с ней на скамейку падает пышущая энергией и весельем «картофельная» надоеда. - Саша, я бы хотела побыть одна, - вежливо говорит принцесса, пряча усталые глаза за челкой. Но Саша как будто и не слышит: - Ты только посмотри, Криста, ты только посмотри на это! Саша подпрыгивает, как ребенок, и тычет пальцем вперед – совершенно никаких манер. Хистория смотрит: стены, бараки, усталые силуэты. - Не понимаю, что вызвало у тебя такой восторг, - качает головой девушка, - ничего особенного, серая и унылая действительность. Вокруг лишь стены. - Серая? – Саша смеется безудержно, точно наследница королевского рода что-то забавное сказала, - Криста, ты только посмотри какое небо! Бескрайнее небо! Хистория вздрагивает и смотрит еще раз: приглядываясь, вглядываясь. За кирпичными кладками, деревянными постройками, узкими улочками, сквозь грязь и дым, как ни старайся не увидеть неба. Особенно бескрайнего. Хистория смотрит на Сашу. И почему-то легкая улыбка касается ее губ: и правда ведь, бескрайнее небо. Саша почти подвывает от расстройства и издевательств начальства – отобрали последние хлебные крошки, размером с целый батон, да еще наказали нарядом вне очереди. Саша так голодна, что она готова сама выйти за Стену и зажарить самого огромного и упитанного гиганта. Саша тихо воет по ночам в подушку, под одеялом – во время гроз, - когда никто не может услышать. Воет от терзающих зияющую дыру в груди кошмаров – души-то уже давно нет, - но когда просыпается, ничего не помнит. Саша воет в такт с луной, которая давно превратилась в ржавый пепел под ногами гигантов, воет в такт с волками, которые давно ушли из лесов – из миров? Она воет в мире, где ржавые стены, ржавые души и глаза у всех ржавые. У Саши самой уже давно, одно-единственное, крыло за спиной заржавело. - Что смотришь? В плечо утыкается острый подбородок и смотрит в книгу, которую Эрен держит в руках. Эрен хмурится, почти скалится, он зол и раздражен: опека Микасы, контроль Ривая, монстр в душе и… и вечно-раздражающая всех неприятность заглядывает через плечо – нос укоротить что ли? - Книга, - бурчит парень, решая, что если ответит, то от него скорее отстанут. Увы, если бы это была не Саша… - Сама вижу, что книга! О чем она? - О глупостях, - парень ведет плечами и делает шаг в сторону – подальше от нее. Но Браус не задумываясь, выхватывает из рук книгу и смотрит – внимательно. - Эй! – Эрен все больше злится и уже готов послать нахалку на все четыре стороны, но… - Это ведь море! – восклицает вдруг ходячая любительница пожрать. – Армин о нем рассказывал! - И что? – бурчит Эрен. - Оно великолепно! Смотри, Эрен, какое оно невероятное! Эрен мрачно смотрит в книгу - черные линии волн и зигзаги скал, рисунок корявый и примитивный. Он насмешливо хмыкает: - Браус, ты чего-то переела, это просто мазня непонятная. Саша внимательно переводит взгляд на сослуживца: - Оно огромное и дикое. Это море. Ты только присмотрись, Эрен! Потом девушка осторожно передает ему книгу и уходит, не оборачиваясь. А Эрен стоит еще долго, вглядываясь в корявый рисунок, где только ненормальный может увидеть море. Но, кажется, море он все-таки увидел. Когда Браус смотрела прямо на него. Саша зажимает руками ржавую рану с вываливающими из живота солдата ржавыми кишками. Она вся пропахла смертью и насилием, волосы слиплись от крови, ее крыло, одно-единственное, сломалось. Саша зажимает руками рваную, ржавую рану на стене старого дома со сгоревшими занавесками и в детской песочнице, с упавшими в пропасть лопатками и ведерками. Саша зажимает рану на груди костлявой старухи, у которой коса за плечом и бездна в провалах глазниц. Саша не зажимает собственную рану – она смеется над ней. И кружится в ржавом, мертвом мире – почти летает, почти умеет, хоть и с одним крылом. Иногда Ривая лучше не беспокоить. Вообще. Это знают все в отряде, когда приходит то самое время. Иногда Ривая лучше обходить даже не десятой - сотой стороной. Потому что, несмотря на гигантов, жить хочется. Иногда Ривай уходит в свой кабинет и не выходит оттуда сутками. Тогда отряд предпочитает проводить время где угодно, хоть резаться в карты с гигантами, но только не в бараках. Саша забывает о таком времени. Она вообще любит многое забывать, не отягощая мысли лишними переживаниями и заботами. Она просто влетает к нему в кабинет – доложить, отчитаться и пойти потом вкусно поесть. - Браус, пошла вон! – холод голоса режет даже не сталь – алмаз. - Но, командир, - возмущается смертница, - вы сказали «сразу же вам доложить»! - Пош-ла в-о-н! Приказы капрала не обсуждаются, им не прекословят, их выполняют. Все. Только Браус иногда забывает. Девушка смотрит на начальство и говорит вдруг: - Кто-то снова умер. - Браус… - Мой отец тоже умер. Однажды. На миг Браус замолкает, а потом договаривает: - Отец умер, и другие умирают каждый день. И когда они умирают, я верю, они видят место, где нет Стен и нет гигантов. Есть небо. Ривай смотрит. И слушает. - Поэтому, - заканчивает картофельное недоразумение всего легиона, - я сделаю все, чтобы выжить и сделать так, чтобы небо увидели и живые. Саша отворачивается и уходит. Ривай смотрит ей вослед. Ведь он тоже сделает все, чтобы показать живым небо без Стен. Саша сидит на кушетке, болтая ногами. Ханджи устало снимает очки и протирает их салфеткой. - Саша, я должна подать рапорт и сообщить командирам. Я мирилась с тем, что ранее дальтонизм у тебя был частичным. Но сейчас… Саша, скорее всего, еще через полгода максимум, ты окончательно ослепнешь. Ты больше не можешь участвовать в миссиях. - Командир, вы меня сами проверяли на полигоне, - улыбается Саша, щуря янтарные глаза, - мы вместе за последние три недели сделали несколько вылазок… После этого вы все еще считаете, что я не могу? Девушка чуть склоняет голову вбок, смотря на Зоэ Ханджи – ржавую, как и весь мир вокруг. - Саша… Но Саша смотрит и ждет. Наконец-то Ханджи говорит: - Да, ты можешь, действительно можешь, раздери меня гигант! Но, Саша, ты понимаешь, что можешь умереть? Точнее вероятность этого возрастает с семидесяти процентов до девяноста девяти? - Я не умру, - смеется Браус, - я хочу, чтобы вы увидели небо. Ханджи смеется и плачет одновременно, как безумная, как только она одна умеет: - Браус, я уже видела небо. Однокрылое небо. Оно сидит прямо напротив меня.

В это холодное лето мы будем играть в слепых. Мы руками закроем друг другу глаза, узнавая лица на ощупь, кончиками пальцев, запоминая их не красивыми, а тёплыми, не умными, а живыми. Мы будем узнавать истории чужих судеб, осторожно проводя губами по причудливым линиям на руках. Мы будем слушать. Мы научимся слышать. (Аль Квотион. Запчасть Импровизации)