Ритуальные жертвы

Древняя тьма. Дом большой, строгих прямоугольных форм и, на первый взгляд, совсем пустынный. Внутри все белое и голубое. Слишком холодные тона. Но слышно, как в камине (где он? может в спальне, а может быть на кухне? человеческий слух подводит меня, я отвык быть человеком) трещат дрова. По дому расплываются волны тепла. Я чувствую присутствие Ребекки. Здесь только мы, и больше нет горящего узла в моей груди, нет жгучего желания ломать, сжимать в тисках и причинять страданья, мне просто хочется обнять сестр... Ребекку. Она выходит, молча, будто призрак, из арочного свода правой боковой галереи. На ней струящееся платье в пол пастельно-голубого цвета. Ребекка смотрит на меня. Удивлена. Но не испугана. Не злится. Не прогонит. - Ну, здравствуй, глупая сестренка. - Здравствуй, Ник. Мне кажется, я одержал свою последнюю великую победу: всю жизнь струящееся сквозь мои пальцы счастье, стремилось вовсе не сбежать подальше, а рвалось разлиться в глубине моей груди, заполнив теплотой и томной негой полый камень – мертвое сердце аморального урода. - Я дома. - Я ждала. Золотая осень. В то же время на Ивовой улице в доме под номером 2 волчица Хейли, сидя за кухонной стойкой на высоком табурете, призналась своему бледному мужчине в строгом деловом костюме, что она: - …была у дома. - Какого дома, Хейли? - У их дома, там снова никого. Ты думаешь, они когда-нибудь вернутся с этого острова в Исландии? - В Швеции, он в Швеции. - Без разницы. Так думаешь, вернутся? - Кто может знать о планах Клауса с Ребеккой... Тебе не стоит слишком часто навещать тот дом. В конце концов, если они вернутся, мы первыми увидим свет на той стороне парка. Эллайджа бережно целует Хейли в темя и подает ее вечерний чай. В саду порхают птички и отцветают, осыпаясь, последние осенние цветы. Миссис Эллайджа Майклсон, вдыхая аромат лекарственной ромашки, думает о Полсоне, Монтана, о шведском острове и о такой любви, которую не носят как награду, самодовольно вдев в петлицу пиджака, а трепетно и бережливо прячут в нагрудный потайной карман. Кто знает, может быть, любовью только такую можно и назвать.