девятнадцатилетний бессмертный

Чимин болен, но ему классно. Чимину больно, но пока он может пить морфин, на несколько часов утолять доведенные до критического состояния чувства, свешивая голову, словно тряпичная кукла со вспоротой шеей и торчащей оттуда ватой; пока он может ходить, наведываясь в подпольные клубы, где звучит громкая музыка. Пока в его жизни звучит дерзкий бит, разрывая ушные перепонки, можно подумать, будто бы всё не так уж и ужасно, а завтра не придётся колоться внутривенно – потому что больно. И сырость в его однокомнатной квартире не причиняет неудобств, а еще вечно открытое окно – Чимин, он ведь такой же – открытый и сквозящий; только трещины, проявившиеся со временем, на нём ещё не заметны, лишь отдают сковывающим холодом. А затем он смешно зачёсывает чёрную чёлку, прикрывая ею глаза; часами стоит перед зеркалом, пытаясь подобрать идеальный наряд для сегодняшнего вечера. Если, конечно, его не поймают у входа в ночной клуб, срывая напускную пафосность и хорошенько начистят ему рожу. Потому что, парень, ты хороший, милый, и неплохо танцуешь, но вход платный, поэтому получай под дых, мы заберём твою кепку. Можешь валить отсюда. Ещё есть чёрные мешки под глазами, которые действительно чёрные, лишь напоминают о том, сколько он уже пережил и сколько ему осталось дожить. Мало, но большего не надо. Он не устал от жизни и в его теле всё еще полно энергии для таких вот встрясок возле заведений, из которых безбожно громко гремит музыка, а девушки бесстыдно трясут задницами, но так получается, что – пора бы и умирать. Чимин такой – с подведёнными глазами, в обтягивающих кожаных штанах, золотая (конечно, не настоящая) грубая цепь, свисающая на груди – всё равно остаётся милым, растягивая пухлые губы в не-очень-то и искренней улыбке. Понимаете, когда тебе девятнадцать лет, а ты безнадёжно болен, то это не очень радует и улыбка, как таковая, в принципе, исчезает из привычного рациона; на обед он ест сухие хлопья, запивая молоком. безнадёжно болен – впивается в кости, насиживая себе место где-то рядом с – безнадёжно влюблён. И тут возникает одна проблема, в связи с тем, что в обоих случаях – безнадёжно – прямая параллель смерти, но во втором случае – умирают двое. Один ломается до максимального уровня, достигая невиданного звания “мёртвый”, а второй ложится на кровать, тусклым взглядом пробегаясь по папке «входящие» в телефоне; пугается, когда вместо надоедливых сообщений встречает одно единственное «скоро». Но ничего, кроме увядающего сожаления не чувствует, а это ещё один повод забить на болезненно бледного Пак Чимина, стирая все полученные и отправленные этому контакту. И, да, он уверен. Ровно в полночь на сцену выходят парни, пуленепробиваемые, которых только двое, но их любят больше остальных. Они рэперы, местные звёзды и почётные гости на любых тусовках; им дорога усыпана прелестями жизни – ну, они хотя бы могут танцевать и читать. Грубо так читать, чтобы голос до хрипа срывать, а потом это всё запивать виски, выкуривая пачку сигарет. Мимолётный взгляд Чимина, он как выстрел опытного охотника. Только жертва это он сам, а больно не ему. Один рэпер безнадёжный, а второй надеется на первого. Шуга и Рэпмонстр – таки псевдонимы нынешних звёзд подпольных клубов; вот чьи голоса разрывают крашенную макушку Пак Чимина, а ему, вместо безразличного «расслабься», из ушей будто бы мозги выползают. Тянет рвать в уборной под отточенную читку двух местных безнадёг. В его голове одно «безнадёжно», которое крючками подцепляет кожу, выдыхая сигаретный дым в лицо. Это всё утрировано и слишком преданно хлынувшим чувствам. На самом деле в коридоре, ведущем к уборной, Пак Чимина прижимает к стене Шуга (тот самый рэпер, который немного шепелявит, а еще ему двадцать один год), хватая за волосы на макушке. Пальцы у него такие же жёсткие, как душа, наверное – у младшего на секунду спирает воздух, а в лёгких становится совсем пусто. Он выглядит как загнанный зверёк (так и есть, просто признавать не хочется), а рэпер ухмыляется, искривляя идеальный изгиб губ; кожа у него хоть и бледная, почти посиневшая, но до странных потрескиваний в голове и учащенного сердцебиения приятная, горячая. Он выдыхает его имя, а тот прижимает палец к пухлым губам. Маленький — шипит старший, наводя страх на свою жертву — забитый — ещё немного и искры в глазах Чимина вылетят наружу — мальчишка. оборванное безнадёжно внезапно становится ещё каким обнадёживающим, а он глупо жмётся носом в чужую шею, вдыхая крепкий запах мужского одеколона, пота и табака. Одинокое утреннее пробуждение не кажется Чимину чем-то странным, скорее даже наоборот, тем, что он не променял бы ни на что другое. Из-за того, что утром всё его лицо в засохшей крови, и сам он находится где-то под кроватью, на прохладном паркете; его тело иногда хватают нестерпимые (ну, только если хорошо постараться) судороги. Зрелище не из приятных. Сегодня всё меняется. Этим утром первым, что видит Пак, является не потерянный носок под кроватью, а много-много людей в белых халатах, с марлевыми повязками на хмурых лицах, и, логично было бы предположить, что это врачи, но он до последней иглы в вену надеется на пришельцев. Или на зомби. Вампиры? Кто угодно, пожалуйста, молю, но только не врачи. Чимин успевает почувствовать последний прилив сил, который отдался слишком сильным выбросом энергии, из-за чего он неожиданно начинает кричать, выхватывая шприц у одной из медсестёр. Он срывает с себя какие-то трубки, охрипшим голосом начинает звать на помощь, но когда в ногах не чувствует какого-либо намёка на дееспособность, заливается слезами. Кто бы мог знать, что Пак Чимин превратится в истеричного ребёнка из-за одной маленькой, совсем незначительной смертельной болезни? Особенно, когда голосом Шуги в голове идёт отсчёт от десяти – в глазах дикий животный страх; на губах застывает то самое «хён», которое осипшее и писклявое, потому что на нормальное сил не осталось. Жизни не осталось для тебя, хён. Пациент смиренно затихает с распахнутыми в ужасе глазами, приоткрытым ртом и сжимающими шприц пальцами. Врачи начинают копошится, с сожалением отмечая, что этот был молод и если бы он пил нужные таблетки, то смог бы доживать еще примерно года два. Шугу на самом деле зовут Мин Юнги и он, как и когда-то Пак Чимин, безнадёжно болен. Только на этот раз его болезнь заключается в почти сожжённых (лучше бы) из-за сигарет лёгких, днях, проведённых возле могилы и треках, которые уже десятком штампуются с посвящением какому-то девятнадцатилетнему бессмертному.