О совершенствах и голоде

Об Астрид Хофферсон, конечно, многие могли сказать только хорошее. Для подрастающего поколения олуховских всадников она была настоящим примером для подражания (разумеется, после Иккинга). Смелость, ловкость и сильный характер превращали её в натурального победителя, чувство справедливости и рассудительность — в отличного лидера, который особенно пригождался в то время, когда истинного вождя интересовали совершенно другие дела, помимо несчётного количества обязанностей. А лучше всего, естественно, у неё получалось быть верной и понимающей женой — самая, казалось бы, неподходящая под суровое нордическое нутро роль. Во всяком случае, изначально так думалось самой Астрид с самых ранних осознанных лет жизни, и совсем непросто было за каких-то полгода супружества убедить её в обратном. В конце концов, многие вещи стали укладываться сами собой: быт со скрипом, но всё же налажен, а намёки на маячившее поблизости семейное счастье всё яснее и чётче проступали в лазурных глазах. У Астрид-бывшей-Хофферсон несомненно было множество замечательных качеств. Никто не говорил, что к ним относилось терпение. Полгода. Уже проклятых полгода они с Иккингом живут вместе, как здоровая, пускай и не совсем типичная семья, но целых три месяца — как самая примерная на свете; чета правителей племени должна быть образцом идеала для всех. Только вот порой хотелось обругать эту идеальность на чём свет стоит — на кой чёрт она нужна, если предполагает за собой отсутствие всякой формы близости между супругами? И ведь вовсе необязательно говорить именно о духовной. Астрид никогда не позволяла себе следования вредным привычкам, но сейчас готова была сгрызть все ногти на руках, когда где-нибудь в переулке на глаза попадалась бессовестно целующаяся средь бела дня парочка, или же у лестницы к Большому Залу подросший Густав вертелся вокруг симпатичных девушек-односельчан. От безысходности своего положения хотелось выть волком и приложиться головой о заточенное лезвие собственной секиры. Ну, или, на худой конец, поместить это же самое орудие промеж глаз невнимательному мужу, потому что, судя по сложившейся ситуации, жене вождя не светило что-то серьёзнее поцелуя ещё долгое-долгое время. Три месяца жизни наедине с собой сделали своё гадкое дело. Иккинг ходил по улицам деревни в своем лётном костюме — Астрид мечтала дотронуться до его поджарых бедер, обтянутых кожей. Изредка по вечерам он брал любимую за руку и вёл к бухте, где начиналась его с Беззубиком дружба — Астрид послушно упирала взгляд в высоту, к звёздам, и закусывала губу, с трудом сдерживая желание опрокинуть парня прямо на холодную землю, чтобы извести несчастного до потери сознания. А уж о том, каково было недели подряд просыпаться в компании одной лишь смятой постели, даже и говорить нечего. Ясное дело — это не была вина конкретно Иккинга. Бытие вождём Олуха давалось крайне нелегко, так что вскоре для него, как и у всякого взрослого, осталось только два ежедневных состояния — занятый или смертельно уставший. Астрид понимала, старалась не злиться и по возможности помогать, где умела, затаскивая себе на плечи часть тяжкого бремени, готовая нести его хоть всю жизнь — разве не для этого она вышла замуж именно за главу клана Карасиков? По вечерам Иккинг подбитым в воздухе драконом рушился на кровать и засыпал крепко-крепко. Едва за горизонтом трепетали красные пятнышки первых восходящих лучей — он вскакивал, как ошпаренный, и уносился прочь из дома, чтобы вновь и вновь разруливать кучу проблем. Астрид искренне силилась его не винить. Дела есть дела, и то, что теперь юный вождь даже не думал от них увиливать, на самом деле было здорово. Но ведь и она сама являлась его не менее важной обязанностью! О которой с чего-то вдруг решили благополучно забыть. Подумать только. Астрид ведь и предположить не могла, что когда-нибудь застанет любимого мужа за изменой. С его собственной работой, разумеется. И ведь девушка даже пыталась всячески действовать — не в её характере сидеть сложа руки, особенно над такой...кхм...неприятностью. И пробовала намекать с различной степенью прозрачности, иногда, может быть, слишком резко и напористо — ну невозможно было в её изголодавшем состоянии поступать деликатно. И открыто говорить тоже пробовала, а потом уже от отчаяния и откровенно давила, даже не заботясь о выборе подходящего момента: не то в конце дня, когда измождённый Иккинг не был способен желать чего-то большего, чем долгий сон; не то прямо во время обеда прятала свободную руку под скатерть стола и, рискуя быть пойманной среди десятков внимательных глаз, старалась всеми возможными способами докопаться до ошеломлённого такой внезапностью парня. Не так давно случился апогей безнадёжности. Тогда только-только начинался день; проснувшись, Иккинг с чего-то вдруг решил вспомнить былые счастливые времена и, заранее заручившись поддержкой правой и единственной руки Плеваки максимум, как на полдня, запрыгнул на Беззубика и умчался в рассветную даль. С собой он не забыл взять немного запылившуюся в надолго закрытом ящике карту, нож для заточки угольного карандаша и, конечно же, Астрид верхом на Громгильде. Слишком далеко они всё равно не улетели за неимением времени, успев обнаружить лишь не очень крупный утёс, на котором и решили расположиться для отдыха. Иккинг разворачивал карту медленно, будто смаковал давно потерянное им чувство, рассматривая собственное творение самыми, что ни на есть, преданными глазами; он едва замечал, что кончик его языка даже чуть высунулся из-за уголка тонкого рта. И, главное, никакого внимания тому, что жена глядела на юного вождя, как на обед, и вместе с этим безумно ревновала. Она почти забыла, что Иккинг умеет смотреть вот так томно. Беда лишь в том, что этот чарующий взгляд был предназначен не ей. А карте, Тор её раздери. Но всё же обстановка не была настолько удручающей, как могло показаться на первый взгляд. Майское солнышко ласково припекало макушку, морские волны шептали свои диковинные сказки, белой пеной беснуясь почти у самых ступней, драконы весело урчали, увлекшись игрой совсем неподалеку. Ну чем плохо? Конечно, Астрид больше предпочитала свету утра мутную и таинственную пелену вечера, но выбирать, увы, больше не приходилось. Тут можно будет задержаться ненадолго — здесь не собираются внезапно нагрянуть до смерти осточертевшие дела, и не прибудет случайно третий лишний. Драконы не в счёт — им-то какое до человеческих страстей дело? Словом, романтика — как говорится: хватай, пока горячо. О, ещё успеется. Но для начала надо бы вырвать из мозолистых рук злосчастную карту, и только потом схватить мальчишку да привалить к голым камням, чтобы даже не посмел шевельнуться. Мм, да, и отыметь беднягу так, чтобы чувства времени для него больше не осталось. Чтобы после всего тело ныло от болезненной истомы при единственном воспоминании о содеянном. — Ммххм... Астрид! Боги милостивые, что ты творишь? Ммм... Ах, Громгильда! Во вспотевшую от волнения ладонь уткнулся мокрый уголок бумаги, который, впрочем, Иккинг с непривычно сердитым видом быстро выхватил из онемевших пальцев, когда, наконец, оторвался от весьма настойчивого поцелуя. Снова карта. Забывшись в очередной раз где-то в облаках своих призрачных фантазий, Астрид действительно вырвала её у него из рук и совершенно случайно пустила по ветру. Благо, Змеевик отреагировал с молниеносной быстротой и успел забрать карту из объятий океана ещё до того, как солёная вода разъединила бы все составные части, усердно склеенные Беззубиком. Правда, теперь первоначальный вид предмета был малость испорчен следами от когтей. На самом краю, там, где даже не было нарисовано никаких географических объектов. Но Карасик, несмотря на минимум ущерба, всё равно выглядел расстроенным. В конце концов, пострадало его детище, результат их общих трудов. На том месте мог быть нарисован хоть какой-нибудь остров, если бы обстоятельства позволяли путешествовать чуть больше. — Да что на тебя нашло? Астрид нервно дёрнулась — слишком острым ей показался тон мужа — и, промолчав, сама отстранилась. Досадно вышло. Чувство вины накрыло её с головой нежданно-негаданно, а потому для извинений не осталось больше ни сил, ни желания. И уж тем более не хотелось думать о том, что после этого инцидента между ними теперь вряд ли что-нибудь вскоре наладится. — Послушай, милая, я... — его голос неожиданно смягчился. Ну вот, догадался. Наверное, стоило тщательнее скрывать свои эмоции. — Я понимаю, просто... Ну ведь не здесь же! Да и вообще не думаю, что сейчас... Было бы уместно. Рука дрогнула, словно собиралась сжаться в кулак, но потом что-то заставило девушку передумать. Странное дело: на этот раз Астрид даже не чувствовала желания отоварить Иккинга по глупой рыжей головушке. Ни за то, что он снова мямлил и запинался, чем обычно любил грешить, ни за его непробиваемое ребячество и абсолютное безразличие к жене. А вся былая бравада улетучилась, как будто бы не было и каких-то других чувств. Хотелось только уйти подальше. С того самого момента в мозгах точно поселился пчелиный рой из самых разнообразных мыслей: от «может быть, он просто заболел?» до «эта сволочь мне изменяет». Но самым противным жалом в этом жужжащем беспорядке больнее всего кусалась в сознании лишь одна фраза. «Он больше меня не хочет» Эти пять слов самой очевидной в мире истины били по самолюбию не хуже боевого топора, а, возможно, даже и больнее в стократ. Хотя гордость была ли задета, или уставшее от одиночества сердце (ну раз расхотел, вдруг и разлюбил тоже?) — Астрид сказать не могла, да и задумываться даже не желала. Проблему-то это ведь всё равно не решит. Как, собственно, не сможет и горячий гнев, пронизывающий до основания всё девичье существо. Больше не было мочи позволять обиде закипать дальше, внутри всё буквально кричало и требовало возмездия, втаптывая остатки терпения в грязь. Нужно было действовать. Быстро. И Астрид, в конце концов, решила пойти напрямик. Больше она не потратит ни единой минуты своего времени на какие-то ухищрения и намёки. Просто придёт и поговорит с Иккингом. Вот так сразу, хоть прямо сейчас. Давно пора было это сделать, а не выжидать три мучительных месяца; она же росла воином — решительным и смелым, а не покорной, безмолвной, невинной простушкой. Да чего ей там стоит какой-то откровенный разговор? Подумаешь, последствия... Какие угодно, такие и будут. Время приучило бывшую Хофферсон о таких вещах более не задумываться. Пускай услышит неприятную правду. Пускай им, возможно, даже придётся расстаться, если не повезёт. Риск велик, как бы грустно от этого ни становилось. Однако Астрид была из породы самых рисковых людей. Обычно в кузнице по вечерам почти пусто и страшно жарко. Благо, хоть людей поблизости толком не находилось, лишь закройся поплотнее — и ругайся хоть до осипшего горла, что, собственно, девушка и намеревалась сделать. А вот и Иккинг — тут как тут, конечно же, не догадывающийся обо всей серьёзности положения. Бегал себе туда-сюда и мастерил что-то, изредка подзывая Беззубика — ну он-то зачем здесь понадобился со своими разрушающими всё, что плохо лежит, габаритами? Дороги назад, как и нужды в ней, больше не было. Астрид шагнула вглубь, с силой захлопнув дверь, и крайне раздражённо выкрикнула: — Мне это надоело! Наверное, не стоило так сильно перебарщивать со злобой в голосе, однако это мало заботило. Зато эффект на Карасика такое приветствие определённо произвело: вот он, бедный, выронил из рук какую-то железку, голову в плечи вжал, да ещё и взглянул так ошеломлённо. Умилительное зрелище привело, кажется, Астрид в чувство, потому что после она подошла чуть ближе и добавила уже более спокойным голосом, в котором можно было услышать пляс стальных ноток. — Знаешь, Иккинг, ты ведь мог мне просто всё рассказать, — женская рука крепко ухватилась за ворот зелёной рубашки, слова вылетали сквозь сжатые зубы, будто вот-вот вместо них сейчас раздастся шипение. — И вместо того, чтобы испытывать мою выдержку, мы бы вместе обсудили нашу с тобой беду и нашли выход. Я думала, мы всецело доверяем друг другу. — Ох, так ты... Боги Асгарда, откуда ты узнала? Я же... Он... Хель, мне так стыдно! От удивления Астрид даже ослабила хватку. — Извини меня, — сокрушался юноша, левой ладонью теребя потемневшие от пота волосы у виска. — Я же хотел как лучше, правда. Ты ведь не сердишься? Весьма риторический вопрос, особенно если учесть, как пальцы одной руки побелели, сжимая грубую ткань рубашки, а у другой собрались в готовый ударить кулак. — Объяснись. Живо, — ещё и взгляд любимой метал голубые молнии, одновременно нервно блуждая в полумраке помещения — вот наверняка же искала какое-нибудь оружие, да поострее! Даже Беззубик, чувствуя себя лишним в назревающем пекле семейной ссоры, немедленно решил отползти в другой конец кузницы и тем самым лишил друга хоть самого малого шанса на спасение от неминуемой гибели. Дело плохо. Очень-очень. — Я просто, ну, не был уверен... — В нас? — Нет, в себе. Понимаешь, раз уж я теперь не просто... Иккинг, а вождь, то, значит, должен быть совершенен во всем. Как папа. Даже... в таком сугубо, эм, личном деле, — Карасик в упор старался не сводить глаз с разгневанной жены, чтобы понять: дошёл ли до неё смысл его слов или нет? — Так вот... Ну и я всего лишь хотел натаскать теорию. Брови Астрид поначалу нахмурились по мере того, как постепенно приходило понимание сказанного. А потом в груди вдруг всё упало, а лазоревые глаза расширились так, что парень в очередной раз перепугался. Внутри всё заклокотало от бешенства: теперь это так называется, да? Теорию изучать? Иккинг, конечно, мастер придумывать метафоры. Только вот их предки, кажется, раньше такое дело называли простым словосочетанием "ходить налево". — Вот как? И с кем же ты, стесняюсь спросить, обучался? — трудно было сдержать желание недоверчиво скривиться, несмотря на внезапное чувство удушья в горле. Быть не может. Ей что, действительно стало...больно? Вот тут-то Карасик и растерялся по-настоящему. Начал что-то едва слышно лепетать, опустил взгляд, изучая грязные половицы, отвернулся, даже попытался вырвать воротник из пальцев девушки. Однако после того, как его дёрнули к себе с ещё большей силой, заставив взглянуть прямо в пылающие синей бездной глаза, он сердито шикнул и кивнул, будто пытаясь придать себе уверенности. — Ладно-ладно. С Эретом. — Твою мать, что?! — О нет! Нет-нет-нет, ты всё не так поняла! — заорал Иккинг, сначала выставив руки перед собой, как в попытке присмирить разбушевавшегося дракона, потом закрыв ими лицо так, чтобы тяжёлые удары попадали прямо по локтям и предплечьям. — Ты что, да я бы никогда! Он просто мой товарищ! Ты что, серьёзно, что ли? О Боги! Вспышка ярости то ли сама по себе прошла, то ли из-за таких вот душераздирающих криков. Но всё же Астрид наконец-то прекратила избиение и, в глубине души жалея о том, что не пустила в ход ноги, затихла. В какой-то момент ей почему-то стало жалко смотреть на отряхивающегося мужа, павшего жертвой её (обоснованной ли?) жестокости и нетерпимости. Наверное, стоило тогда дослушать его. Тем временем Иккинг обречённо посмотрел на любимую и, разведя руки в стороны, выпалил: — Я спрашивал у него советы, понимаешь? Только и всего. Повисло молчание — настолько неловкое, что обоим супругам захотелось последовать примеру ретировавшегося Беззубика. Юный вождь выжидающе смотрел на жену, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Астрид же, в свою очередь, вообще раскрыла рот от удивления. А потом она рассмеялась. Сначала неслышно и странно, а потом так чисто и звонко, что Иккинг не нашёл ничего лучше, чем широко улыбнуться в ответ, правда, ничего смешного он в этом всё равно не увидел. В самом деле, лучше уж так, чем вновь терпеть череду тумаков. — А почему именно Эрет? — украдкой вытерев выступившие от смеха слёзы, спросила Астрид. Теперь-то всё в её голове прояснилось: да как она только могла заподозрить Иккинга — такого забавного и очаровательного Иккинга — в измене? В том, что он её больше не любит? Только потому, что у него внезапно появились какие-то идиотские представления об идеальности их личной жизни? Дурак. Ну, право, самый настоящий дурак. — Нуу, может быть, потому что он...эээ...старше, — докрасна смутился юноша, почёсывая затылок, — да и, наверное, знает больше. Был везде, ну ещё... Признаюсь, он вполне себе краса... — Тс, я поняла. Всё, не хочу больше о нём слышать, — перебила его Астрид, мягко положив два пальца на сухие губы. Если он скажет ещё хоть слово об Эрете, она снова начнёт его ревновать и теперь-то уж точно будет иметь полное на это право. — Ты мне вот что ещё скажи. Неужели ты вправду надеялся научиться всему просто так? Одними советами? Возмущенное бурчание в типичном стиле «а что здесь такого» пришлось прервать лёгким надавливанием руки на рот. Милый, наивный мальчик, даром, что вымахал, как каланча. А хитрая лисья ухмылка только подогрела температуру в комнате. — Такие вещи, хмм, практиковать надо, а не обсуждать. Пользы куда больше, — мурлыкнула Астрид, медленно кладя ладони на алые от смущения щёки, после чего поднялась на носочки и выдохнула прямо в приоткрытые губы. — Слушай-ка, Иккинг. А ну его в Хель, это совершенство. Кажется, он собирался ей что-то ответить, но долгий, такой долгожданный и, главное, взаимный поцелуй способен лишить абсолютно любого намерения. Астрид и подумать не могла, что это может быть так упоительно — целоваться, будучи прижатой к краю стола в кузнице. Они как будто вернулись куда-то в зелёную юность, когда ещё не женатой паре приходилось уединяться, заранее найдя укрытие от посторонних глаз, которое, впрочем, не всегда спасало от обнаружения взрослыми викингами. Но, ох, это совершенно неважно сейчас, когда на почве «трех месяцев голодания» невозможно было обратить внимания даже на ноющую боль в затылке; блондинистая голова ударилась о верстак при попытке Иккинга аккуратно уложить жену на деревянной поверхности. Зато весьма трудно было не обратить внимания на кое-что твёрдое и горячее, интересно уткнувшееся прямо в бедро. — Только не говори мне, что это у тебя инструменты в кармане так торчат, — прошептала Астрид и чуть надавила коленом, услышав тихий смешок со стороны и хриплое «Ошибаешься». Оставалось только безмерно радоваться своей окончательной и бесповоротной победе. И целовать, кусать, обнимать. О да... А так же позволить себе в этот раз немного расслабиться. Пускай Иккинг на личном примере покажет ей, чему успел научиться со слов этого выскочки.