I'm leaving your town again.

Их жизни связаны перелетами, металлом огромных птиц и голосом диспетчера, светом ярких ламп и не менее ярких улыбок людей, каждый из которых кого-то ждет, кого-то теряет, пытается кому-то улыбаться так же, как это делает Чанель каждый раз, стоит только ему услышать слова о посадке на свой рейс. И нет в мире слов, что смогли бы передать, как это больно. И нет в мире силы, что заставила бы его не сжимать зубы в беспечной попытке не рвать свою душу. Каждый раз, когда тепло рук Ханя на его щеках тает, когда он оборачивается напоследок, видя, как тот зажимает рот ладонью и по-прежнему машет ему, провожая в очередной полет, Чанель хочет сорваться, закричать, броситься обратно и шептать, шептать не переставая, что он больше никогда не уедет и не оставит его. Но так нельзя. Они оба знают это. И оттого живут перелетами, словами, письмами, робким «Я купил билеты. Встретишь?». Чанель неизменно у окна. Ему по-детски кажется, что он может видеть дом Ханя, в котором они были вместе всего пару часов назад. В котором мальчишка сжимал его плечи, изо всех сил сжимая зубы и утыкаясь ему в плечо, мечтая не отпускать его больше. Он смеется всегда нервно и немного пугающе, но Чанель и сам псих — иначе как объяснить, что он больше своей жизни любит мальчишку, живущего в другой стране, плохо знающего корейский, но понимающего его с полувздоха? И когда самолет набирает высоту, Пак Чанель думает лишь об одном: если он разобьется, то счастливым. Человеком, знающим, что нашел свой личный маленький смысл всего, ради чего еще дышит. И снова покидая его город, его руки и постель, в которой тот смеялся и хрипло выдыхал по утрам «Цаньле», Пак чувствует, что с каждым разом это становится все более невыносимым. Видеть его слезы, чувствовать, как он дрожит, но все равно улыбается, потому что «удачно долететь» - это что-то вроде молитвы. Потому что Хань на самом деле страшно боится за него, и шепчет на ломанном корейском: - Обязательно возвращайся. И Чанель знает, что самолет еще не раз поднимется ввысь. Что выходя к толпе встречающих, он увидит в-тысячный-раз-перекрашенную макушку и почувствует, как сердце рухнет в живот. Честно, он готов делать ставки на то, как изменится Хань к новой встрече! Но вместо этого он спешит к нему, бормоча «Duibuqi, duibuqi!», когда задевает кого-то плечом, а потом просто накидывается на мальчишку и сгребает в охапку, на что всегда слышит лишь смех и тихое: - Медведь. Похороны мои будешь сам оплачивать. В ответ на это Пак обычно только громче смеется: - Я согласен только на парный гроб. Лу улыбается самыми уголками губ, прячет лицо где-то у него в ключицах и касается теплой кожи губами, а Чанель обнимает его снова и плевать на все. Потому что он скучает, даже если они виделись совсем недавно. Он скучает по Ханю каждую минуту их бесконечных перелетов, которым кажется, уже третья годовщина. Они забирают вещи и едут в маленькую квартирку, которую снимает китаец. Туда, где лишь матрас вместо постели, в шкафу есть отдельная полка для вещей Чанеля, а в ванной две зубные щетки. Туда, где одежда не нужна совсем, потому что Хань смеется и падает на "кровать", плененный чередой поцелуев и влажным горячим «Wo xiangnian ni, xiaolu...» на ухо, потому что Чанель дует губы, ведь «снова ноги холодные, потому и болеешь постоянно, засранец», потому что «Я так скучал...», и «Цаньле...». И Хань такой томный и горячий, что хочется пробовать его кожу губами до окончательного диагноза: сумасшествие, еще Чанель думает, что его спасла бы только аллергия на мальчишку. А зацелованные губы, которые касаются его плеча — это то, по чему он особенно скучает каждый раз. Они переплетают пальцы и Хань смущенно смеется, болтая о том, что «Цаньле такой сладкий», на что слышит лишь коварный рык и начинает с визгом улепетывать из сильных рук, потому что Чанель прекрасно знает, где у него болевые точки. И где нужно щекотать, чтобы он сошел с ума. Все же Чанель действительно псих. А Хань действительно ревнивый, хотя и хочет казаться независимым. Но Пак не подает повод, ведь короткие поцелуи практически черных вен на сгибе локтя, его рубашка, накинутая на хрупкие плечи, и смех «Мне идет?» заставляют Чанеля улыбаться, обнимать подушку и шептать: - Да. Тебе идет быть моим. Он знает, что Хань покраснеет, возможно, чем-нибудь его треснет, но потом все же смилостивится и принесет с кухни еду со смехом «Печеньки захвачены, генерал Пак!». И сядет рядом, прижимаясь к боку, лениво щелкая каналы большого телевизора и улыбаясь от поцелуев куда-то в шею. И Чанель готов проводить так всю свою жизнь. Они редко выбираются куда-то, но если Хань решил прокатить Чанеля по интересным местам, то тот никогда не отказывается — наверное, поэтому он может похвастаться самым большим количеством невероятно романтичных поцелуев среди своих друзей. И не только поцелуев, но об этом им знать не-за-чем. В Хане смешивается палитра осенних красок с чем-то непередаваемо свежим, имеющим вкус летних дождей, которые так любит Чанель. И каждый раз, когда тот рядом, он не может надышаться, пытается, не боясь переизбытка личного кислорода, но ему все равно не удается. И он лишь смеется. Хань невозможный. И он бы сжег его. Чтобы возродить из пепла, подобно фениксу, что расцветает пламенем на его собственной спине. Чтобы тот дышал лишь им, жил лишь им. И никогда его не покинул. Китаец в ответ на это лишь смеется «Собственник. Ты такой собственник, Цаньле», а потом игриво жмурится: - Кто сказал, что я принадлежу тебе? - Я, - рычит Пак, сминая в поцелуе тонкие губы, что так призывно раскрываются, горячо отвечают. Хань забирается к Паку на колени и жмется близко-близко, потому что знает, что скоро вновь придется расстаться, что у Чанеля график и вообще... Плевать на то, что «вообще». Когда Чанель спит рядом с ним, Хань молится звездам, призракам и всем богам, чтобы избавили его от страха расставания, чтобы дали силы улыбаться, провожая его в путь. И потому когда утром чемоданы собраны, а такси везет их в аэропорт, он, незаметно для водителя, переплетает их пальцы и улыбается уголками губ. Они сидят в кофейне, разговаривая лишь взглядами, но все же Хань не был бы собой, если бы не прищурился, наставительно протягивая: - Новые слова. Повторяй «Ni shi wo xin' ai de». Пак пытается, ему даже удается это сказать вроде как с правильными тонами, но Лу все равно смеется, потому что вспоминает все его фэйлы в китайском, а это крайне забавно. Чанель даже думает надуться, но потом лишь прищуривается: - А что это значит? - А вот как приедешь домой, посмотришь. Не раньше, - Лу прикусывает кончик языка, а потом смотрит на часы. - Пора. Он почти не меняется в лице, но на деле медленно умирает. - Ты же знаешь, я скоро приеду, - улыбается Чанель, готовясь пройти регистрацию. - Да, Цаньле. - Встретишь меня с зелеными? - он смеется, наматывая на палец отросшую прядь, но Хань со смехом бьет его по руке и сжимает в своей, закатывая глаза. Ель тянется к нему, обнимает, позволяя вновь уткнуться куда-то в ключицы, и прекрасно понимая, что не ему одному больно. Но они живут перелетами. И, возможно, он все же сможет увидеть их дом, когда будет в небе. А еще он клянется, что сделает все, чтобы самолет не упал, хоть и понимает, что это глупо. Но Лу вроде начинает смеяться и немного расслабляется, отстраняясь. Чанель хочет умереть вот прямо в этот миг, чтобы улыбка Ханя стала последним, но самым счастливым мигом в его жизни. - Обязательно позвони, как долетишь. - Wo ai ni... - Wo ye ai ni, - улыбается Хань, когда Чанель касается губами его пальцев и, подхватив сумку, становится в общую очередь. Чтобы обернуться перед тем, как вновь исчезнуть, и едва не закричать от вида его слез. Но Лу все так же машет, изо всех сил стараясь улыбаться, и Чанель кивает, разворачивается и уходит. Чтобы через несколько часов приземлиться в Сеуле. Чтобы в кафе аэропорта открыть переводчик и вбить в него новые изученные слова. Чтобы набрать номер, который всегда в быстром наборе, и улыбнуться на тихое: - Все хорошо? - Да, Хань. А еще... Ni shi wo xin' ai de, xiaolu. - Цаньле, - улыбка. - Ты неисправим.