Сказ о том, как Скаут и Солдат картошку чистили

Солдат прошел мимо распахнутой настежь кухонной двери и уже направился было дальше по своим делам, вниз по коридору, как вдруг одна деталь заставила его передумать. Он остановился, держа ногу на весу, и негромко хмыкнул. Затем вслух отдал себе команду развернуться, промаршировал обратно к кухне и сунул голову в дверной проем. На кухонном полу, подвернув под себя ноги кренделем, сидел Скаут и, высунув от усердия язык, мусолил в руках жалкую картофелину. Несчастный клубень выглядел так, словно его пытали последние часа два. Солдату потребовалось некоторое время, чтобы понять, что на самом деле Скаут пытается картошку чистить, а вовсе не издевается над ней ради удовлетворения какого-то своего болезненного каприза. Тогда, хмыкнув себе под нос еще раз, Солдат вошел в комнату, сложил руки за спиной и остановился напротив Скаута. Тот оторвался от созерцания кучи нечищенной картошки, сложенной горкой у его правой пятки, поднял голову и сердито, исподлобья, уставился на Солдата. – Чего тебе? – с вызовом спросил Скаут, сжав в кулаке картошку так, что, казалось, она сейчас превратится в пюре. – Скажи мне, рядовой, – криво ухмыльнувшись, ответил вопросом на вопрос Солдат, – зачем ты мучаешь нашу еду? – Я чищу! – немедленно взорвался Скаут, вскакивая на ноги и с размаху швыряя клубень куда-то в угол. – Если тебе что-то не нравится, иди и разбирайся с чертовым Медиком! Этот фриц заявил… – Хм, – громко хмыкнул Солдат, перебивая, – знаешь, на твоем месте я бы поостерегся называть его фрицем. – Да все его так называют! – Скаут зло передернул плечами. – Ты – называешь! Солдат в задумчивости потер двумя пальцами подбородок, а затем сделал шаг вперед и отобрал у Скаута нож, которым он ковырял картошку перед тем, как запустить ее в стену. – Повоюешь с мое, пацан, и тебе, возможно, тоже можно будет его так называть, – буркнул он. – А пока вот что: ты неправильно чистишь картошку. Сядь. Солдат повертел головой, подцепил ногой небольшой табурет, стоявший неподалеку, и, пододвинув его ближе, решительно уселся и поерзал для удобства. Скаут хотел что-то сказать, но возражения никак не желали складываться в конкретную претензию, и он, пробубнив что-то себе под нос, остался стоять столбом. Не слушаться Солдата было опасно, слушаться – не хотелось. С другой стороны, Солдат не орал и, судя по всему, был в хорошем расположении духа. Кроме того, в Скауте проснулось любопытство, и он, надувшись как рыба фугу, продолжил наблюдать за происходящим. Солдат какое-то время жонглировал тремя мелкими картофелинами, свободно умещавшимися у него в ладони, затем криво поулыбался чему-то, перехватил нож поудобнее и… У Скаута рот раскрылся сам собой. Он никогда в жизни не видел, чтобы так чистили картошку. По правде говоря, он вообще не помнил, чтобы хоть когда-нибудь наблюдал за тем, как чистят картошку. В самом деле, зачем бы ему это было нужно, а? – Что, рядовой, завидуешь? – со скрипучим смешком спросил Солдат. – Больно надо, – неуверенно возразил Скаут, не в силах оторвать взгляда от разворачивающегося зрелища. – Я с такой хренью в жизни не заморачивался. – Он растерянно помолчал и повторил: – Больно надо. Солдат перебросил пяток очищенных клубней в гигантскую кастрюлю с водой и двумя пальцами извлек откуда-то из внутреннего кармана перочинный нож. – На, – бросил его Скауту Солдат, – мой нож удобнее этой нелепой кухонной зубочистки. Садись. Там есть еще один табурет. Зачарованный Скаут сел и взял в руки нечищенную картофелину. – Вы, молодняк, пороху не нюхали, – продолжая разделываться с картошкой, хмыкал Солдат. – Вот если бы ты побывал, как я, во Вьетнаме, ты бы знал, как надо чистить картошку. И еще кучу всего бы знал. Помню, мы однажды… Половина команды с плохо скрываемым недоверием относилась к военным рассказам Солдата, а скептик Снайпер вовсе утверждал, что Солдат и в армии-то никогда не был, но что-что, а рассказывать бывалый вояка, был ли он бывалым воякой мнимым или истинным, умел отменно. Скаут ковырял картошку, стараясь подражать Солдату, и пребывал в какой-то счастливой прострации, искренне недоумевая по поводу того, как человек может придумать столько захватывающих историй, если с ним этого никогда не происходило. Не так уж часто удавалось застать Скаута молчаливо слушающим, но сегодня все как будто встало с ног на голову. Зрителей у них не было, и Скаут мог позволить себе расслабиться, не обращать внимания на придирки Солдата и просто слушать. – Дерьмо! Кажется, слишком расслабился. И слишком заслушался. Как иначе объяснить, что он умудрился полоснуть себя ножом по руке так, что порез пришелся по незащищенной ее части, поперек четырех пальцев из пяти – и только большому повезло избежать общей участи. – Вот дерьмо, – шипел Скаут, отбрасывая нож и с опаской косясь на Солдата. Тот замолчал и с интересом уставился на Скаута. Скаут тоже молчал и только зубы стискивал, упрямо не отводя взгляда. Какое-то время они глупо пялились друг на друга. – Что, городской мальчик, – с издевкой протянул, наконец, Солдат, – ты не знаешь, как настоящие боевые волки поступают со своими ранами? Так позволь мне тебя просветить: они их зализывают. Зализывают и возвращаются в строй, понял? Скаут что-то досадливо крякнул – не признаваться же Солдату в том, что первым его порывом было пройтись по костяшкам языком, но он постеснялся. Потому что кто его знает, вдруг в глазах Солдата это считается за неподобающее поведение. – Ну? – Солдат даже каску над глазами приподнял. – Не позорь свое поколение, рядовой. Сколько там тебе лет? Пятнадцать? – Мне двадцать три! – возмутился Скаут и неловко, украдкой поглядывая на Солдата, слизнул кровь с тыльной стороны ладони. Солдат только рукой махнул и бросил Скауту картофелину: – Работай, Скаут. Последняя осталась.