и жили они долго и счастливо

- О, хён, я помогу, - Чонгук перехватывает у него из рук падающие чашки и подпинывает в сторону кухни. Хосок даже сказать ничего не успевает, пока Чонгук ставит чашки в раковину и одним резким, почти агрессивным движением закрывает дверь на кухню, отрезая их реальность от шумной гостиной. Все звуки приглушаются, доносятся словно сквозь вату, и единственное, что хорошо слышит Хосок, - бешенный стук собственного сердца. Чонгук две минуты назад — прелестный услужливый ребёнок и «хочешь что-нибудь, хён?». Чонгук сейчас - взгляд, подтверждающий отсутствие каких-либо шансов на отступление, вздутые вены на напряжённых руках и хищный оскал. Он вжимает Хосока в край стола, расставляя по бокам руки, и издевательски медленно ведёт носом по щеке, целует в линию челюсти и уголок губ, обжигая дыханием кожу; от него пахнет так потрясающе, что хочется развалиться на миллион частей. Хосок вцепляется руками в крепкие предплечья и тянет голову, чтобы нормально поцеловать Чонгука, но тот отстраняется, играясь и дразнясь, вынуждая Хосока хмуриться и по-лисьи фырчать от недовольства. - Чон Чонгук, - спустя пару секунд пытки возмущённо шепчет Хосок и хватает его за воротник рубашки, притягивая к себе. Их губы, наконец, встречаются; целоваться с Чонгуком классно — как и делать многое другое. Чонгук поглаживает его вдоль позвоночника, успокаивая и раззадоривая одновременно, а когда отрывается — его дыхание горячее, тяжёлое и выжигает внутри Хосока все внутренности. Хосок хочет поцеловать его ещё раз (зацеловать до смерти, он такой очаровательный и жутко заводит), но за дверью вдруг очень близко слышатся голоса, и вместо того, чтобы притянуть, Хосок несильно отталкивает Чонгука рукой и бросается к холодильнику. Юнги заходит как раз в тот момент, когда Чонгук начинает отображать ситуацию и активно делает вид, что заваривает себе новый чай, пока Хосок так же активно открывает и закрывает упаковку с сосисками. - Да расслабьтесь, голубки, - Юнги берёт со стола пачку сигарет и уходит на балкон. Хосок краснеет, но перестаёт терзать несчастные сосиски, распрямляется и обнимает Чонгука, опускающего уже шестую ложку сахара в чай, со спины, утыкаясь носом в его лопатки. - Это ты виноват, - говорит он. - Нечего руки распускать. Чонгук фыркает. - Нечего выглядеть так, что хочется распустить руки.