и жили они долго и счастливо

Тренировки сменяются тренировками. Выступления выступлениями. Фансайны фансайнами. Ничего не меняется, потому что ничего и не должно меняться, и все так привыкли к этому, что ожидать чего-то нового равносильно вере в санта клауса. Юнги тоже не ждёт — пишет тексты, улыбается фанаткам; всё, как было раньше и как будет позже, стабильно и тихо. Когда Сокджин посреди ночи вдруг зовёт его на кухню с горящими глазами, он сначала не понимает, что происходит; думает, что, возможно, спит. Или что у него галлюцинации на почве усталости. Или что Сокджин ёбнулся. Или что ёбнулся он, Юнги. - Что такое? На кухне темно и холодно, а Сокджин в одной майке, и Юнги приходится снять свою толстовку, которую он предусмотрительно надел, и накинуть на подрагивающие плечи Сокджина, а после этого наблюдать, как Сокджин краснеет и мнётся. - Сокджин? - Юнги приподнимает одну бровь. - Что случилось-то? Он до последнего думает, что Сокджин хочет отругать его за редкие побеги с пачкой сигарет на балкон, но Сокджин вдруг обнимает его лицо ладонями, тянется вперёд, и Юнги ни черта не успевает сообразить, потому что мягкие сокджиновы губы прижимаются к его губам. У Сокджина дрожат пальцы. У Юнги внутри взрывается сразу миллион бомб. - Какого... Юнги не успевает договорить — Сокджин опять целует его, так охренительно нежно, что Юнги даже представить не может, за что ему такая нежность; явно не за толстовку на плечах. У него в голове сплошная путаница, у Сокджина невероятно цепкие руки, и всё это в совокупности приводит к тому, что Юнги не сдерживается и прижимает Сокджина к себе, отвечая на поцелуй и перехватывая инициативу; он сминает пухлые губы своими и ловит прерывистый выдох. Юнги не ждал ничего нового. Что-то новое ждало его в тихих признаниях на кухне из опухших от поцелуев губ Сокджина, в тёплых взглядах и в дрожащих пальцах. Всё, о чём думал Юнги в тот момент, - почему он?