Мой

      — Хибари-сан, ну посмотрите, что вы наделали! — с укором в голосе произнес Тсуна, рассматривая себя в зеркале. На шее, возле ключиц, красовались два ярких засоса, на левом плече алел след от укуса, на кистях рук и бедрах виднелись желтоватые синяки.       — Хибари-сан, у меня же завтра физкультура, бассейн! — мальчик чуть не плакал. — Как я покажусь перед учителем в таком виде?! А что подумают остальные, Гокудера-кун, Ямамото?       Кёя лениво приоткрыл глаза и, соизволив, наконец, подняться с постели, приблизился к своему зверьку. Обняв того со спины, он зарылся носом в русый беспорядок волос.       — Не беспокойся, я прослежу за тем, чтобы ни одно травоядное не посмело вякнуть что-то по этому поводу, — глухо произнес он в макушку Савады, вдыхая.       От зверька еще исходил тонкий запах секса, смешанный с его собственным, теплым и по-детски нежным. Хибари, едва не урча, притиснул Тсуну к себе сильнее и заскользил слегка шершавыми ладонями по его бокам, напрягшемуся животу, груди, как бы невзначай задевая соски. Трепещущий в объятиях зверек прерывисто вздохнул и издал тихий, едва слышный полустон. Кёя, машинально проведя кончиком языка по сухим губам, склонился и принялся покрывать легкими поцелуями шею Тсуны, стараясь действовать осторожно — ему и так досталось…       … Это было похоже на одержимость. Желание обладать Савадой давно приняло болезненную форму. Этот зверек… Слабый с одной стороны и сильный с другой… Он всегда был рядом, казалось, протяни руку и вот он — теплый и трепещущий, смотрящий своими светло-карими глазами прямо в душу. Но Кёя знал, что это видение обманчиво. Тсуна и правда был Небом, таким близким и таким невыносимо далеким. Он принадлежит сразу всем и никому по отдельности. Он бездумно раздаривает себя, свое тепло окружающим, в его сердце найдется место всем, даже таким как он, Кёя, или этот ублюдок Мукуро. Из-за этого Хибари всегда считал Тсуну глуповатым, не понимая, как можно прощать врагов и сохранять им жизнь; делать союзником того, кто не прочь убить тебя при первом удобном случае. Но чем сильнее он пытался постичь это Небо, тем больше убеждался: Тсуна не глуп, просто он слишком мягкосердечен, и чужие страдания и боль переживает и чувствует, как свои собственные.       Милосердное Небо, не принадлежащее никому.       Кёя не мог смириться с мыслью, что будет для Тсуны лишь одним из. Он не успокоился. Он подчинил себе это Небо, эгоистично отнял его у других Хранителей, влюбив в себя. На то он и Облако, способное, пусть и ненадолго, но скрыть небеса от чужих глаз. Хибари упивался теплом своего зверька, его робкой нежностью и порывистой, мимолетной страстностью. Казалось, Тсуна сам боялся тех чувств и эмоций, которые вызывал в нем Хранитель Облака. Но, тем не менее, он, с какой-то детской чистотой и наивностью, безоговорочно доверял своему опасному хищнику. И теперь Кёя был уверен — он уже никогда не станет для Тсуны «одним из»…       … — Хи-хибари-сан, п-пожалуйста, прекратите, — взмолился с жалобным придыханием Тсуна.       Кёя, очнувшись от своих мыслей, с легким удивлением обнаружил, что уже не целует, а покусывает чужую шею и плечи, добавляя новые отметины. Что ж, негодование зверька вполне справедливо — он и так заклеймен дальше некуда, на две недели вперед минимум. Хибари усмехнулся своей несдержанности. Как он ни старается, но ничего с собой поделать не может — он хочет постоянно ощущать Саваду, его вкус, запах, слышать голос, чувствовать его податливость и расслабленность в своих объятьях…       Да, он давно уже понял, что является конченым эгоистом и собственником, который загрызет любого, кто попытается отнять у него это доверчивое Небо…       Да. Непременно. Загрызет.       До смерти.