Суд Мандоса

И, повинуясь зову долга, Финрод со смирением опустился на колени, склонив голову с уважением и благоговейным страхом пред высшим; но Владыка Мандоса жестом велел ему встать, и Финрод встал, не смея поднять взор на Судью. И Намо, внимательно вглядываясь в сотканные Финродом мысли и сотворённые им деяния, спросил его мудро и сурово: – Сын Финарфина, тоскуешь ли ты по покинутой тёмной земле? И если это так, то что заполняет твои помыслы подобно воде, заполняющей сосуд, что печалит тебя здесь? Ибо знай – мой суд справедлив, и ты не отправишься в Чертоги ещё одним скорбящим. Но ответь мне, сын Финарфина, и я отпущу тебя с благословением. – Я отвечу тебе через мгновение, и отвечу правдиво, ибо ложь неуместна ни здесь, ни в любом ином месте; но сперва выслушай меня. Не мне, владыка, судить, – отвечал Финрод. – Я не могу сказать: «Это светло, а то темно», ибо моё тело не всегда может чувствовать истину. Я не могу сказать: «Это хорошо, а то плохо», ибо моя душа не всегда может понимать истину. Но я отвечу тебе, владыка, так, как видит моя скорбная душа и замутнённый взор. – Отвечай, – кивнул Намо, ибо он был согласен с этими словами. – Я тоскую, владыка, по той земле. Я не лгу, ибо лгать тебе – величайшее преступление; как можно лгать в лицо Правосудию? – со смирением отвечал Финрод. – Я тоскую по свету; ты, владыка, можешь сказать, что свет тот ничтожен и слаб, что тучи Моргота застилают его. Но я отвечу: звёзды и цветы – бледные и мерцающие – лучший свет, что когда-либо видел я. Да, света той земли нельзя осязать, из него нельзя ткать гобелены, в нём нельзя летать, но смерть и увядание придают ему тот оттенок скорби, что так мил моему народу. Ибо смерть и воскрешение стоят рядом, и нет грани, разделяющей их – лишь тонкая завеса. Прости меня, владыка, за подобные дерзкие суждения. – Я прощаю тебя, – величественно ответил Мандос. – Многие до тебя скорбели об утерянных звёздах, многие пытались принести их на руках, но звёзды эти были хрупки и недолговечны; они таяли. Многие и после тебя будут бережно хранить звёздную пыль с сапог. Что до твоих суждениях о смерти – я не буду ни отрицать их, ни признавать правдивость. Я не знаю смерти, ты – узнал лишь малую часть её; все её тайны доступны лишь людям, но они никому не скажут об этом. И Финрод вновь рывком опустился на колени, склонив голову так, что локоны его коснулись каменного пола. – Ещё, владыка, я тоскую по людям. Я дал им Песню, я дал им Знание, и они стали мне больше, чем младшие братья, и я хотел бы остаться с ними. Я вырезал им первую лютню. Я стал им другом, наставником и братом. И они спасли меня, владыка. Дважды: один раз – от смерти. Второй – от неверия, что гораздо страшнее смерти. – Я видел, – кивнул Намо. – И я вижу: тот человек придёт ко мне. Куда он отправится – я не скажу, ибо смутно мне видится его судьба: его коснулся Сильмарил. Встань, сын Финарфина, не тебе протирать колени здесь. Ты называешь его другом? – Более, чем другом и более, чем братом, владыка, – горячо отозвался Финрод, медленно поднявшись. – Две души, ставшие одной – я и он. Любовь; но любовь иная – не слияние, а соединение. Любовь, которой любят друг друга близнецы, ибо он стал мне равен. – Никогда Перворождённый не буден равен Пришедшему Следом, – нахмурился Намо, пронзая взглядом Финрода. – Прости меня, владыка, за мою дерзость, но ты неправ, – ответил Финрод со странным жаром в словах. – Я принял его смерть на себя; он заслуживал того, ибо был и есть воплощение Долга, Верности и Чести. Ни разу не обвинил он меня в столь неудачном исходе того горестного похода; ни разу не упрекнул моим обещанием помочь ему; ни разу не упомянул слабость моей песни и безрассудную храбрость. Ни в бреду от ран, ни в порыве гнева, владыка, не корил он меня так, как корил себя я. – Это странно и мудро, – с некоторым удивлением сказал Мандос, – потому я прощаю тебя второй раз. Что-то ещё тревожит тебя? – Ты видишь всё, владыка, и ни единому тайному помыслу не укрыться от тебя, – со смирением ответил Финрод. – Осень той земли прекрасней весны Амана. Чистая скорбь и воплощение высокой печали; холодный огонь, врывающийся в остывающую душу; лучшая Песня – вот что такое осень. – Ты назвал свет, людей и осень, – сурово промолвил Намо. – Знай же – ибо ты достоин знать – что называли иные. Битвы – с мрачным восхищением описывали они зеркало меча, звон, хрипы, стоны, кровь; и они уподобились Морготу, ибо они умели лишь разрушать… Богатство – с хищным блеском в глазах они рассказывали о бесполезном пустом золоте; и они тоже уподобились Морготу, ибо богатство было омыто кровью и слезами… Слава – с пустозвонной гордостью они говорили о своих подвигах и жестоких победах, но подвиги их – пыль; надо ли мне говорить, кому они стали подобны? Они здесь – скорбные, серые, замыкающие мысли в круги… Ниэнна оплакивает их души, вернее, то, что осталось от их душ. Но иные называли свет – и печалились об утерянных звёздах, и их мысли были подобны нашим мыслям. Называли людей – к твоей чести я добавлю, что таких было немного – и их восхищение пред людьми было подобно нашему. Называли осень – и взор их обращался внутрь, и мы не могли их понять, ибо наша жизнь – весна. Они вернулись в Валинор, они гуляют средь садов и поют. Ты тоже можешь идти к ним. – Я счастлив, владыка, и я ценю твой приговор, – с грустью ответил Финрод. – Но я хотел бы видеть моего брата не по крови, но по разуму. – Твоя просьба граничит с недозволенной дерзостью, – после некоторого молчания промолвил Намо. – Но я прощаю тебя и в третий раз, ибо прекрасны помыслы твои и чисты чувства. Тебе я дарую особую милость: ты будешь знать и видеть – не всегда, но порой. Когда тоска по людям особенно сильно овладеет тобой, тебе откроются смутные видения. Возможно, ты узришь своего названного брата, возможно – нет, но видения помогут тебе. Знай – ты заслужил подобную милость. – Благодарю, владыка, – с искренним восхищением ответил Финрод, и слёзы стояли в его глазах. – Нет слов ни в одном языке мира, чтобы выразить мою благодарность. – Ибо ты есть воплощение Долга, Верности и Чести, – негромко и медленно проговорил Мандос, когда Финрод покинул его Чертоги.