Молитва

Когда-то я любил. Я все еще помню, каково это. Засыпать, просыпаться, жить — думать только об одном, дышать только для одного и знать, что мир — пустяк по сравнению с возможностью быть рядом с тем, кого любишь. Воздух, небо, Вселенная — ты готов достать все, что угодно, лишь бы он был счастлив. А потом его не стало. Я помню, как дрожали мои руки, как телефон упал на пол, я помню, как грубый голос на другом конце линии кричал что-то. Я помню, как беспомощно пытался молиться. Именно тогда, когда я потерял его, во мне что-то щелкнуло. Сердце стукнуло в последний раз в своем привычном темпе — и пошло снова, вот только ритм был уже совсем другим — мерным, спокойным, равнодушным. Это было уже не сердце — часы, отсчитывающие время, прожитое без него. Ток-ток. Две недели и три дня. Ток-ток. Я пью черный кофе без сахара, хотя раньше всегда клал по одной или две ложки. Мой мир разделился на «до» и «после»: на мир с ним и без него. Я стучу пальцами по столешнице, я бью кулаками стены, я грызу себе ногти, я постепенно умираю. И это так больно, что мне хочется только одного — чтобы все закончилось как можно быстрее. Ток-ток. Три недели и один день. Ток-ток. Я стою на коленях в маленькой церкви. Я молю Бога о том, чтобы он вернул мне его. Бог, наверное, смеется надо мной сейчас. Думает, что я полный дурак, раз прошу его вернуть то, что он так ненавидит. Сам не знаю, верить или нет, но все равно верю. Хочется верить хотя бы во что-то, потому что сил стоять на ногах уже не остается. Ток-ток. Месяц без одного дня. Ток-ток. Я разбиваю все зеркала в своей квартире. Они опадают на пол серебристым дождем из крупных осколков, и в каждом из них я вижу собственные глаза — и понимаю, что никогда не увижу его глаз, глаз того, кого любил больше жизни. Ток-ток. Месяц и один день. Ток-ток. Я плачу. Я кусаю подушку. Я кричу всему миру о том, как мне больно. Все говорят, что это пройдет. Время лечит — так они говорят. А я умираю, потому что мой мир раскалывается на части. Я почти могу коснуться этих трещин. Коснусь — и рассыплюсь. Ток-ток. Месяц и две недели. Ток-ток. Меня боятся другие люди. Я понимаю это, когда маленький мальчик на улице показывает на меня пальцем, спрашивает что-то у своей мамы и начинает громко плакать. Кажется, это называется плохой аурой. Или ужасным внешним видом. Я пытаюсь найти дома зеркало, но нахожу только осколки. Верю в плохие приметы, так что откидываю их в сторону и иду заваривать себе кофе — без сахара. Так любил пить он, так теперь буду любить я. И плевать, что я до сих пор не могу привыкнуть к его горькому, отвратительному вкусу. Я смогу делать все так, как делал он. Ток-ток. Месяц и три недели. Ток-ток. Меня увольняют. Говорят, что они, конечно, все понимают, но больше не согласны терпеть мои прогулы. Говорят, что за два месяца я должен был либо оправиться, либо сойти с ума. Я в чем-то с ними согласен, но спорю — двух месяцев еще не прошло, я считал, за меня считало собственное сердце. Я прихожу домой, вижу осколки и пытаюсь собрать — из порезанной одним из них ладони сочится красная теплая кровь. Я перевязываю руку бинтом. Ток-ток. Два месяца. Ток-ток. Порез прошел. Все время на улице, смотрю на звезды. Я начинаю думать, что он вовсе не умер, а просто забыл про меня, попав в другую Вселенную. Смотрю — и думаю, что он где-то там, высоко. Я думаю иногда о том, что он делает. Также любит кофе без сахара, мятную жвачку и виниловые пластинки? Также читает до полуночи книги, засыпает с ними в обнимку, а потом просыпается с отпечатком подушки на щеке? Ток-ток. Два месяца и одна неделя. Ток-ток. Мне больше не больно. Я вообще больше ничего не чувствую. Я пытаюсь заставить себя почувствовать хоть что-то — выбегаю под дождь, съедаю две ложки растворимого кофе всухую. Я снова вижу осколки и делаю то, чего никогда бы не сделал раньше — делаю тонкие, кровоточащие надрезы на правой руке. Каждый надрез — каждый прожитый день, считая от этого. Ток-ток. Два месяца и две недели. Ток-ток. Я умираю. Сердце превратилось в ледышку. Ток-ток. Три месяца. Ток-ток. Я умираю. Ток-ток. Четыре месяца. Ток-ток. Я умираю. Ток-ток. Пять месяцев. Ток-ток. Я умираю. Ток-ток. Шесть месяцев. Ток-ток. Когда по моему миру поползла еще одна трещина — большая, глубокая, с черной пустотой внутри — пришел он. Курт Хаммел, который ворвался в мою жизнь ураганом, снес все на своем пути и остался ярким пятном в моей непроглядной до этого тьме. Он появился поздно ночью, стуком в дверь, голодный и насквозь промокший. Я открыл ему, а он дрожащим голосом попросил впустить его согреться. Я впустил его к себе в квартиру и — совершенно случайно — в собственный мир. Курт зашел ко мне, как к себе домой, вкатил за собой чемодан и устроился на моем диване. Потом вскочил, нащупал выключатель, включил свет — и замер. Он увидел осколки зеркал, испачканные в крови, увидел беспорядок полугодовой давности, увидел армию грязных кружек из-под кофе. Увидел мое собственное лицо — обросшее, усталое, безразличное. А потом, ничего не говоря, нашел пакет в одном из ящиков и начал собирать осколки. Он их собирал, выбрасывал, а я чувствовал, как на душе становится немного легче. Поначалу мне было тяжело. Рамки моего мира сжались за эти месяцы, и я не мог позволить существовать кому-то рядом. Кому-то настолько живому. Курт обосновался в моей квартире так прочно, так крепко, что не оставалось никаких сомнений насчет того, что он — всего лишь моя галлюцинация. Его ухоженные руки с длинными музыкальными пальцами навели порядок в моей квартире, развесили вещи в шкафу и наполнили холодильник. А я смотрел на все это со стороны и молил Бога о том, чтобы Курт ушел. Слишком больно было смотреть на него. Слишком неправильно. Слишком сильно сжималось сердце, сбиваясь с привычного перестука. Ток-ток. Семь месяцев. Ток-ток. Я существую отдельно, Курт — отдельно. Сам не знаю, как получилось, что он, не спрашивая, стал жить в моей квартире. Я должен был привыкнуть к этому, но каждый раз, открывая глаза, видел его растрепанную макушку. Утром, днем и вечером он был рядом, готовил еду, прибирался и внимательно смотрел на меня, как будто бы ожидая чего-то. Сам не помню когда, но я перестал считать дни порезами. Курт много говорил, чаще о себе, всегда что-то делал и постоянно маячил перед глазами. Я пытался проснуться, убедиться в том, что его не существует, но ничего не получалось. Он засел в моей голове так прочно, что я не мог его прогнать. И, кажется, не хотел. Однажды Курт притащил ко мне домой — к нам домой — котенка. Маленького, тощего, с пушистой мокрой шерстью. Он накормил его, устроил гнездышко из моих старых свитеров в коробке — а мое сердце начало понемногу таять. Ледышка превращалась в часы, часы — в живое сердце. Ток-ток. Восемь месяцев. Ток-ток. Я помню, каково это — любить. Я помню, каково отдавать всего себя только одному, чувствовать то же, что чувствует он, и дышать только для одного человека. Курт заставил меня побриться. Пока я возился с бритвой — руки с непривычки не слушались — он шутил, что теперь Карри, наш котенок, перестанет признавать во мне своего папочку. Он даже сказал, что именно ему выпала горькая доля рассказать малышу правду — что я на самом деле не его родной отец, а приемный. Шутка была явно неудачной, совсем не смешной, и я с трудом разобрал её, но мне внезапно стало так хорошо, что я улыбнулся — и порезал щеку бритвой. Мой мир вдруг перестал быть однородным. Часть меня умирала, все еще мучаясь в лихорадке, бредила о нем, мечтала о его возвращении, а другая хотела быть рядом с Куртом. Другая часть меня таяла от одного лишь звука его голоса. Ток-ток. Девять месяцев. Ток-ток. Я устроился на работу. Курт убедил меня, что мы не можем жить вечность на оставшиеся и у него и у меня крохи. Нужно жить дальше — так он сказал. В этом плане он меня понимал. Он не спрашивал меня о моих причинах, я — о его. Курт не рассказывал мне, откуда пришел, не рассказывал, почему остался со мной. Он говорил очень много, но никогда не говорил того, что бы могло раскрыть мне глаза. Мой новый начальник тоскливо посмотрел на меня, когда мы с Куртом подошли к его кабинету, и, глубоко вздохнув, подписал заявление. Наверное, в этом был какой-то знак, потому что просто так в моем мире давно уже ничего не делалось. За все хорошее нужно платить. За все плохое — тоже. Здесь нет никакого равноценного обмена, здесь есть только реальность. Ток-ток. Десять месяцев. Ток-ток. Курт не верит в Бога. Это выяснилось, когда он застал меня за очередной молитвой за возвращение — в последнее время я молился совсем редко, почти забросил — он сказал, что все это глупо. Курт рассмеялся, сказал, что его самого для Бога не существует. Сказал, что нельзя все время полагаться на кого-то другого. А еще он сказал, что мертвые никогда не умирают по-настоящему. Мертвые остаются в нашем сердце и приходят тогда, когда мы в них больше всего нуждаемся. Мертвые всегда рядом с нами. Мертвые улыбаются, когда нам хорошо. Я попытался найти его в своем сердце, но никого не нашел. Почему-то в моем сердце был только Курт. Ток-ток. Одиннадцать месяцев. Ток-ток. Курт начал говорить со мной о моем прошлом. Я долго не хотел, а по ребрам словно стучали металлической балкой. И тогда я рассказал все, что думал, а потом заревел, как девчонка. Я заснул в объятиях Курта. Теплого, такого родного, живого Курта. Когда я проснулся, он все еще был рядом со мной. Я посмотрел на него и увидел то, чего никогда раньше не замечал — нежную кожу, голубые с зелеными крапинками глаза, ресницы, губы — я увидел Курта так близко, что мог разглядеть даже маленькую бледную родинку под уголком глаза. Я оказался так близко, что смог почувствовать его мятное дыхание. Я никогда не забуду, каково это. Любить так сильно, что болят легкие. Любить так сильно, что подгибаются коленки. Любить так сильно, что трещины в твоем мире исчезают сами по себе — лишь бы не поранить того, кого в этот мир впускаешь. Ток-ток. Двенадцать месяцев. Ток-ток. Что-то идет не так. Я замечаю это, когда мы с Куртом гуляли в парке. Он смеется и улыбается все так же, доводя меня до дрожи в коленках, но взгляд у него грустный-грустный, а движения замедленные, словно он так сильно устал, что двигается только из-за желания. Я спрашиваю, что с ним, а он щелкает меня по носу. Говорит, что я дурачок и что с ним все в порядке. Курт запрещает мне пить кофе без сахара. Говорит, что не нужно мучить себя. Тот, кого мне так не хватает, не одобрил бы мое насилие над собой. Мертвые любят нас и хотят, чтобы мы были счастливы, повторяет он. Курт вообще любит говорить о мертвых. Он говорит это не так, как говорят психи или серийные убийцы — хотя, по сути, это практически одно и то же — он говорит с трепетом и пониманием. И грустью. Часы, отбив последние за прошедший год секунды, замирают, когда я говорю Курту, что люблю его. И хотя мои мысли все разом перемешиваются, споря между собой, какая любовь сильнее, та, что есть, или та, что была, сердце бьется сильнее, когда Курт говорит тихое: «Я тоже». И трещины в моем мире словно склеиваются, и стены в нем снова, как новые, а рука Курта в моей руке — и я не замечаю, какая она холодная и почти невесомая. А потом что-то меняется. Нет, меняется не просто что-то — меняется абсолютно все. Мы с Куртом идем мимо витрины, а когда я смотрю на неё, то в ней отражаюсь только я. Я ничего не говорю Курту, пока мы идем по городу, только сильнее сжимаю его руку в своей. А когда мы заходим в мою — нашу — квартиру, я прижимаю его к стенке. У нас в квартире нет ни одного зеркала, это я постарался, но как получилось так, что ни одного и не появилось? Почему Курта нет? Я цепляюсь за него и говорю так тихо, как только могу: — Ты со мной? — спрашиваю. Он улыбается. — Всегда. А потом он исчезает, и я начинаю сходить с ума. Я спрашиваю прохожих: «Вы видели Курта?» Я спрашиваю соседей: «Вы видели Курта?» Я спрашиваю своего босса, того самого, к которому мы тогда приходили вместе с Куртом: «Вы видели Курта?» Но ответ всегда только один: «Кто такой этот Курт?» Ток-ток. Один день. Ток-ток. Я запираюсь в квартире, не в силах выйти на улицу. Но от этого не легче, потому что все вокруг напоминает мне о том, что Курт был здесь. Или не был? Ток-ток. Два дня. Ток-ток. Я вспоминаю все те моменты, когда Курт был рядом. Вспоминаю, какими мягкими были его губы, какой нежной кожа — и тут же вспоминаю, какой холодной и почти невесомой. Ток-ток. Три дня. Ток-ток. Если раньше мои часы скорбели, отсчитывая месяцы, то сейчас они отстукивали по дням, превращая каждый из них в бесконечность. Ток-ток. Четыре дня. Ток-ток. Я еще никогда не умирал так. Никогда еще мне не было так больно. Ток-ток. Пять дней. Ток-ток. Я молюсь. Уже два часа стою на коленях и молюсь. Прошу небеса вернуть мне то, что дали всего лишь на несколько месяцев. Я кричу им отдать его, говорю, что не могу жить без Курта. Не могу. Разучился. Ток-ток. Шесть дней. Ток-ток. Молюсь второй день. Знаю, что Курту бы это не понравилось, но, черт возьми, разве хоть кто-то спрашивал его мнения. Ток-ток. Одна неделя. Ток-ток. Я молюсь, как безумный. Должно быть, так оно и есть. Должно быть, я давно сошел с ума. А когда все стало налаживаться, я просто пожелал вернуть безумие обратно. Ток-ток. Одна неделя и один день. Ток-ток. Я внезапно понимаю, что все это время знал, что Курт ненастоящий. Какая-то часть меня знала это, но её робкий голос заглушал сам я. Потому что я вспоминал, каково это — любить. Ток-ток. Две недели. Ток-ток. «Курт», — шепчет дождь за окном. «Курт», — я слышу это в трелях разрывающегося от звонков телефона. «Курт», — даже мое сердце настукивает это имя, забывая все другие ритмы. И кто после этого будет говорить, что Курта не существует? Ток-ток. Три недели. Ток-ток. Я выхожу под дождь, запрокидываю голову и смеюсь. Смеюсь громко, так, чтобы Курт наверняка услышал. Я говорю ему — нет, я ору во всю глотку: «Ты обещал быть со мной, помнишь?» Ток-ток. Один месяц. Ток-ток. Мне он нужен. Мне нужен Курт так сильно, что я больше не могу сдерживаться. Я разбиваю окно, впуская внутрь косые потоки дождя, беру осколок и заношу над рукой. — Курт, вернись, — шепчу я, потому что горло саднит от постоянного крика. И Курт возвращается. Он забирает осколок у меня из рук, нежно разжимая пальцы, крепко обнимает и говорит, что больше не уйдет. И я верю ему, потому что в осколке, что он отбросил в сторону, я вижу его голубые глаза, сверкающие от слез. И руки у него теплые.