Белые камелии

Все, что неожиданно изменяет нашу жизнь, — не случайность. Оно — в нас самих и ждет лишь внешнего повода для выражения действием. Александр Грин ©.

      Каждый божий день в течение недели Константин, зная, что его не пустят в палату, подходил к ней и, с позволения разжалобившейся медсестры, смотрел на Чеса в окошко из коридора, сквозь жалюзи. Тот в сознание не приходил первые пять дней точно: лежал бездвижно, состояние не ухудшалось, не улучшалось. Потом дело пошло в хорошую сторону, и, как сказали Джону врачи, показатели стали лучше. Он особенно не вникал, какие такие показатели, а лишь слепо верил им и каким-то своим безумным способом проверял состояние Креймера по его лицу: оно было в общем бледно, но Джон распознавал малейшие изменения оттенков и по ним трактовал, когда ему становилось чуть лучше, а когда чуть хуже. Хуже становилось водителю в первые дни; потом дела стали идти в гору. На шестой день та же самая молодая, миленькая медсестра сказала Джону, что пациент ночью и всё утро звал, долго-долго звал его, Константина, пока его давление не подскочило и ему не вкололи успокоительного, ибо слишком нервничать ему было нельзя.       Это мало сказать, что тронуло его… он вообще не ожидал такого от Креймера! Ему всё время казалось, что особенной привязанности и доверительности между ними не было; хоть они и знали друг друга давно, ни один из них не мог сказать точно, что нравится другому и каковы его предпочтения в чём-нибудь. Они просто никогда не были друзьями, и чёрт знает что мешало этому! Может, их тупость? Сейчас он рассудил это так. То была какая-то особенная, ни на что не похожая связь; Джон теперь ненавидел эту особенность, ведь всё между ними получалось всегда не так. А вообще, только подумав об этом, он сразу же бросал эти мысли — их отношения казались сложными, запутанными, в общем, такими, куда соваться лучше не стоило. И Константин не совался не только по этой причине…       Как только Джон узнал о том, что Чес заговорил, хотя ещё в бреду и в бессознательном состоянии, то тот час же стал уговаривать медсестру пустить его к нему — хоть на десять минут, хоть на пять, но лишь бы пустить… Девушка, естественно, первое время отнекивалась, но вскоре сжалилась и прогнулась под его уговорами, сказав ему, чтобы он подошёл через час к чёрному входу — тогда начинался обед, и заканчивалось официальное посещение, то есть самое время для тайных вылазок, ведь коридоры тогда пустуют. Но она предупредила, чтобы он не сидел там слишком долго и не смел тревожить больного — если увидит небольшое изменение в состоянии в худшую сторону, больше никогда не пустит — так и сказала, грозно нахмурившись. Константин поблагодарил её за участие и едва выдержал этот час, бездумно бродя по улицам и каждые пять минут заглядывая на время. Он не понимал, почему так, но час впервые длился для него как вечность, долго, нестерпимо долго, словно это и не час вовсе… Джон вновь перемыслил в это время больше, чем за прошедшие пять дней. Итогом всех этих казавшихся важными дум стало одно: он невероятно хотел увидать парнишку, пускай даже тот и не пришёл бы в сознание, а всё равно хотелось дотронуться хоть до его руки, просто посидеть рядом. Ему надоело, как какому-то проходимцу, стоять и наблюдать за своим водителем сквозь жалюзи — куда лучше дотронуться до него и понять самому, что он идёт на поправку, хотя и медленно.       Наконец Джон с непередаваемой радостью подходил к больнице, к тому чёрному входу, около которого курил в прошлый раз. Там его уже ждала медсестра и, заметив, стала торопливо вести по коридорам и лестницам — палаты находились на третьем этаже. Только теперь она повела его не по главной лестнице, а по пустой служебной — как она верно подметила, все врачи и обслуживающий персонал ушли на обед. И вот они оказались на нужном этаже; девушка отыскала у себя в кармане ключик от палаты и, открыв, сказала, что засечёт десять минут и ровно через это время придёт, без неё никуда не выходить, слишком не шуметь и больному особо не мешать. Джон нетерпеливо кивнул и вихрем забежал в палату; дверь позади него закрылась.       Комната была довольно просторна и светла — всё-таки, это почти что самая лучшая больница в городе. Однако, как бы светло и уютно в ней ни было, сколько бы ни было в ней всяких узорных журнальных столиков, мягких диванчиков и приятных глазу картин, палата всё равно останется палатой — несмотря на удобства, здесь всё равно ощущался холод, какая-то мертвенная стабильность, а пищание аппарата словно отбивало свои промежутки времени, как часы. Эти все провода, трубки, капельницы, и всё к Чесу, всё к Чесу!.. Его передёрнуло, и он подошёл ближе к не совсем обычной кровати с изгибами; Креймер лежал обездвижено, лишь его ресницы иногда подрагивали, а грудь неравномерно вздымалась и тяжело опускалась. Какая-то трубка шла ему в одну ноздрю, все руки были в уколах, на голове повязка, везде пластыри, бинты, мелкие синяки; грудь тоже туго зафиксирована, ступня и рука в гипсе. Давление, судя по аппарату, плавное, хорошее, практически в норме. Всё бы хорошо, но Джон не мог смотреть на это, на все его страдания, хотя они давным-давно прошли — больше страдал тот явно в машине, чем здесь и сейчас. А всё-таки… Константину казалось, что, пусть Чес и без сознания, а ему всё же одиноко.       Он пододвинул стул и присел на него, не отрывая взгляда от парнишки; потом осторожно взял его за ладонь правой руки, не сломанной, и тихонько сжал: холодная, но уже не ледяная. Константин позволил себе, пригнувшись ниже, поднести её к лицу и слегка обогреть дыханием и своими тёплыми ладонями — поднимать руку высоко не хотелось, ибо мало ли что он мог отключить или отсоединить? Ладонь теплела и теплела — Джон смог её отогреть. Он слабо улыбнулся, смотря на лицо Чеса, и подумал, как смешон в такой ситуации. Но было яркое чувство, что так и должно быть… должен быть такой никому не известный Джон Константин, так мило согревающий руки своему водителю. Да, его и самого тошнило от такой формулировки, но… но плевать он хотел на это!       Джон смотрел на бледноватую, всю в синяках и ссадинах руку Чеса, на его ослабленное, бескровное, с опавшими щеками лицо, тоже усыпанное ранками и синяками, и понимал, как всё получилось хорошо — он тогда успел. Успел спасти этого ещё не жившего парнишку…       — Джон… — раздалось сдавленное, дрожащее и едва различимое со стороны Чеса. Джон вздрогнул — уже отвык от этого голоса, от того, что его кто-то может звать также непередаваемо по имени — и повернул голову, оторвавшись от ладони, но всё ещё держа её в руках.       — Чес… Чес, — Константин, глядя на потухший, едва открывшийся взгляд того, хотел что-то сказать, да запнулся, запутался в своих мыслях и словах, потом усмехнувшись — получалась больно забавная ситуация, как в какой-то романтической трагедии. За этой мыслью ловко проследил Креймер и также усмехнулся.       — Джон, я выжил. Поздравь меня, — сиплым шёпотом продолжил он, добрым взглядом смотря на него. Константин опустил голову, покачивая ею, и тихо засмеялся.       — Поздравляю… но иного и быть не могло, — Креймер посмотрел на потолок и едва сжал ослабшими пальцами пальцы Джона.       — Ты всегда стараешься верить в хорошее… а хорошего не так уж и много, — странно заключил он, мелко и тяжело вздохнув — голос его не менялся и навряд ли бы поменялся в ближайшее время.       — Ну-ну, отставь болтологию в сторону, Чес. Ты, смотрю, говорить можешь не особо. Так что лучше помалкивай, — Джон серьёзно на него посмотрел, сжимая его ладонь и разжимая, тем самым стараясь согреть.       — А что со мной? — через минуту молчания спросил Креймер, вновь повернув голову в его сторону.       — Задето лёгкое, сломаны три ребра, позвоночник в порядке, хотя на спине неглубокая рана от острой железки. Ранение в живот, тоже не слишком опасное. Переломы ступни, руки. Сам, наверное, чувствуешь. Ну, и сотрясение мозга, — невесело пробормотал Джон, будто это всё было неприятно ему в крайней степени. Чес сложил было губы для свистка, но потом понял, что это ещё невозможно в его случае, и лишь слабо улыбнулся.       — Вот как… Ну, дела, значит, мои паршивы?       — Нет, врач сказал: оклемаешься. Только тебе ещё долго лежать надо и восстанавливаться… Впрочем, самое страшное позади, — завершил Константин, каким-то заблестевшим вызывающим взглядом посмотрев на него.       — Ну, и здесь может быть всякое, Джон. Я это понял, что нужно ожидать и худшего, когда чуть на тот свет не отправился… Мы думаем, что такого с нами не может произойти никогда. И уверены, — остановился, чтобы перевести дыхание, — Но мы совсем не думаем, что будет после нас, в эту самую секунду. Ты когда-нибудь думал об этом, Джон? Что, если ты умрёшь прямо здесь? Что будет тогда?       — Креймер, ты больно разговорился. Опусти всякие философские вопросы — они не для твоих лёгких. А если я умру… умру значит умру. Навряд ли кто-то будет особенно переживать. Я ведь уже практически умер… да нет, действительно умер! И, знаешь, ничего особенного или страшного в этом нет — короче, смерть меня не впечатлила. Ни Рай, ни Ад, хотя в последний не хотелось бы. Всё это скучно…       — Вот! Видишь, ты не знаешь, что будет после тебя… — с самодовольной усмешкой заметил Чес, хмыкнув, — Ты просто возьмёшь и оставишь всех своих друзей без нужных им слов о том, как они тебе дороги. И я это понял, Джон… понял… — он прикрыл глаза и затих; с минуту продолжалось это молчание, Константину даже показалось, что он уснул, как его голос раздался вновь:       — Знаешь, Джон, я могу ещё бредить. Уж прости мне это… если обидел чем. Но… — его взгляд вдруг зажёгся болезненным блеском, — но я ведь говорю правду. А ещё… ещё я, когда спал перед твоим приходом, так и почувствовал, что ты зайдёшь, проберёшься ко мне, хотя я и уверен, что нельзя. Я во сне ощутил твою руку. Ощутил, что ты рядом, Джон… Почему?       Джон сжал его ладонь крепче; пальцы Креймера также согнулись, прижимая к себе тёплую ладонь. Он лишь усмехнулся, покачал головой и скоро ответил:       — Потому что ты насмотрелся трогательных, крайне глупых фильмов, где этот момент так романтично показан. А это реальность. И произошедшее с тобой — лишь случайность.       — Ты веришь в случайности, — он прикрыл глаза и улыбнулся. — А я нет. Потому что всякое событие не случайно. И, знаешь, то, что я проснулся к твоему приходу, тоже что-то значит… только что? — Джон покачал головой.       — Чес, прошу тебя, не утруждай себя разговорами. Когда поправишься и тебе станет лучше, тогда и поговорим.       Креймер хотел было что-то ответить, но собеседник опередил его:       — Времени у нас не особенно много, Чес, поэтому скажу без лишних вопросов: о том, что ты в больнице, никто не знает. Твои знакомые, коллеги, твоя девушка ко мне ещё не обращались…       — Ого, точно, у меня же есть девушка! — он слабо усмехнулся и вновь устремил взгляд на потолок. — Это странно… знаешь, ей тем более ничего не говори. Первое время. А потом позвони и сообщи, что я умер. И всем такое скажи, — он опустил веки и устало вздохнул.       — Чес, я тебя не понимаю… не мне, конечно, браться судить, но ты ведёшь себя крайне эгоистично. Нет, не так: как полный идиот! Она же тебя, видимо, любит и наверняка волнуется…       — Ты многого не знаешь, Джон, — вдруг серьёзно, без тени улыбки начал он. — Через месяц она уже найдёт себе нового парня. А почему я это делаю, так я тебе скажу. Но не скоро… — Константин лишь хмыкнул и пожал плечами. Вновь наступило молчание, в которое было слышно лишь тяжкое, нездоровое дыхание Креймера и ровное пищание аппарата. Наконец дверь открылась, медсестра предупредила, что скоро время посещения закончится, и ушла. Джону это было более чем неприятно слышать.       — Ты пролежал пять дня без сознания. Сегодня шестой, — зачем-то сказал он, глядя на ладонь Креймера в своих руках.       — О! Немного… — ещё тише добавил Чес, не открывая глаз. После недолгого молчания, в которое он переводил дух, он вдруг начал серьёзно-пресерьёзно, пристально заглядывая в глаза Константина:       — Знаешь, о «всяком» я заговорил неслучайно. Я это не то чтобы предчувствую… просто хочу убедиться, что договорю если не всё, то хотя бы некоторые нюансы. Послушай… я быстро…       — Только недолго и не особенно одушевлённо, — слегка раздражённо попросил Джон, недовольно на него поглядывая.       — Я такой врун!.. — как-то неожиданно начал Чес, помотав головой в стороны и усмехнувшись. — Ты знал ли, Джон, нет?.. Вместо того чтобы говорить главное, я начинаю рассказывать о всяких мелочах. Впрочем… Джон, может быть всякое. Ты сам это понял. Поэтому… дай одному моему пустому желанию сбыться, если всякое не очень хорошее настанет.       — Ну? — без видимого удовольствия спросил Константин, немного отпустив его ладонь. Серьёзные карие глаза загадочно на него посмотрели.       — Только не сердись на меня, но… если я умру…       — Чес! — прикрикнул на него Константин, гневно сверкнув глазами.       — Джон, дослушай! Если я умру (а умереть можно всегда, поверь), то… положи мне на могилу небольшой букетик камелий… — Креймер улыбнулся, — белых полумахровых камелий. Они мне не нравятся, не подумай, просто это моё маленькое желание… — интонация наконец становилась спокойной, глаза закрывались. — Когда моя мать умерла, отец принёс на её могилу камелий; когда скончался и он, настала моя очередь положить букетик этих цветов на его бедное место на кладбище. И, если что-то вдруг случится со мной, и ты не поскупись — купи в память своего верного водителя немного этих цветов…       — Креймер, ты сошёл с ума! Какая смерть, какая могила? Ты жив и будешь жить. Я тебя заставлю, чёрт возьми! — тихо негодовал Джон, боясь криками навлечь гнев медсестры. Он крепко сжал ладонь Чеса, заглянул ему в глаза и твёрдо произнёс:       — Послушай, я тебя вытащил из того Ада, который там творился, и не допущу, чтобы ты подох, понимаешь? — Он выпрямился. — И я не то чтобы волнуюсь, нет! Я… Это моё маленькое желание. — Чес усмехнулся.       — Ну не сердись, Джон, прошу. Я же так… на всякий случай предупредить. Я и не собираюсь умирать. Потому что ты… потому что ты так мило волнуешься, — он улыбнулся и поймал ускользнувшую от него руку Константина. Тот удивлённо глянул на него и хотел было что-то сказать, как дверь отворилась во второй раз и медсестра сказала, что ему пора уходить. Она изумлённо посмотрела на очнувшегося Чеса, но ничего не сказала.       — Я пошёл, Чес. Постараюсь приходить каждый день. О нашем уговоре помню… — добавил он многозначительно, видя готового спросить собеседника. — Всё помню и сделаю. Ты главное отдыхай и больно не разговаривай, — потом он обратился к медсестре: — Пожалуйста, не давайте ему много болтать — он это любит, — Константин вновь перевёл внимательный взгляд на Креймера, нехотя вытащил его ладонь из своей и каким-то странным, неожиданно смягчившимся голосом произнёс: — Ну, бывай, Чес…       — А ты как ребёнок, Джон… — очень тихо, так, чтобы его услышал только он, произнёс Креймер, кинув на него быстрый нежный взгляд и наперёд зная, что тот поймёт. И Константин понял, нагло усмехнувшись, и последний раз коснулся его ладони. А потом вышел как можно быстрее, стараясь не оглядываться назад, ведь знал, что тогда точно никуда не уйдёт — взгляд парнишки его остановит.       Уже в коридоре он ещё раз сказал спасибо девушке и спросил, можно ли будет пройти также завтра. Она, смеясь, ответила, что конечно можно, только все сказанные ею правила должны остаться в силе. Ещё прибавила, что весьма удивлена, как это ему удалось вывести пациента из столь бессознательного состояния; Джон лишь пожал плечами и, улыбнувшись, поплёлся домой. На самом деле, он был немного огорчён присутствием мыслей о смерти в голове Чеса, однако потом успокоил себя, подумав, что это, может быть, даже нормально для него после случившегося. Потрепало Креймера, конечно, хорошенько, так что уж не должен удивлять его некоторый пессимизм; он хотел думать, что это скоро пройдёт. Джон был одновременно и изумлён его желанием сказать всем, что он умер, и вместе с тем опечален по поводу его невесёлых мыслей и обрадован вообще состоявшейся встречей, ведь, если честно, думал, что навряд ли застанет Чеса очнувшимся. Короче, двоякое было впечатление от похода.       Но больше Джон был, конечно же, несказанно рад. А сорт камелий напрочь позабыл — это ему совсем не нужно.