/4/
23 августа 2014 г., 21:21
Однажды мы все бываем безумны. Неизвестный автор ©.
Дела у Чеса вскоре направились в хорошую сторону: несмотря на его последний обморок, всё становилось замечательнее день ото дня. Да и сам настрой его, признавался Чес, был на высоте, не так, как в прошлые недели, когда он в действительности думал, что умрёт. Хотя стыдно за те слова, сказанные в тот период, ему не было; он откровенно признался, что до сих пор считает это нужным. К тому же, правда всегда ценна и приятна любому человеку — так считал Креймер. Джон же за эти дни претерпел многое, даже больше, чем когда-либо: наконец, после двух недель отсутствия новостей о Чесе, к нему пришла Лина, его девушка (хотя вернее сказать, бывшая), и закатила такую истерику, такой плач, что Константин, кажется, понял, почему Креймер решился притвориться мёртвым. Лина, с порога пригрозив ему, стала с видом капитанши допрашивать его не как взрослого мужчину, даже старшего её намного, а как нашкодившего мальчишку; однако Константин за две секунды поставил её на место, заявив, что не помнит, что у его водителя была такая невоспитанная девушка и что кому попало говорить о случившемся с ним он не разрешил. Тогда Лина, тряхнув своей ухоженной блондинистой головкой и потупив голубые глаза, робко присела на стул, сказала «Простите» и вежливо попросила рассказать, не известно ли ему что о пропаже Чеса. Тогда Джон с необыкновенным спокойствием, но некоторой нервозностью в движениях (специально) рассказал, что, как бы ни было ей тяжело после того, что он скажет (глаза девушки уже наполнились ужасом), но ей стоит быть сильной и пережить это. — Чес Креймер погиб, попав в аварию, — сказал он тогда, а у самого как-то незапланированно дрогнул голос — мерзкое ощущение, когда врёшь о смерти живого человека, причём не какому-нибудь его другу или коллеге (такое Джон уже прошёл), а когда-то любимому им человеку. — Я сам узнал несколько дней назад и был в шоке. Я опознал тело, хотел было связаться с родственниками и сообщить об этом, но не смог найти номер хоть кого-нибудь — даже тебя. Ещё Креймер оставил просьбу в письменном виде, чтобы его тело немедля кремировали; я не осмелился противоречить покойнику. Если ты не веришь, то вот, посмотри… — он начал было доставать бумажку, заранее написанную Чесом, но Лина, закатив глаза, сидела вся белее стены позади себя и готова была упасть в обморок с минуты на минуту. Собственно, Джон тоже ощутил, как во рту стало горько и сухо, а дрожь слишком неприлично для его статуса прошла по всему телу. — Чес… его нет… погиб?.. — Лина вздрогнула, прикрыла рот ладошкой и, глядя большими ужаснувшимися глазами, вдруг повалилась в сторону, упала на пол; лишь волосы её разметались в разные стороны. Константин сумел привести её в чувство, только девушка казалась немного безумной и не понимала, вероятно, всего, что ей говорил мужчина. Она была в горе, это Джон определил; он посоветовал ей идти домой, отоспаться, сходить к психологу и более-менее успокоиться, но потом сжалился и вызвал ей такси, посадив её туда сам. Встреча с девушкой Чеса сильно поразила его; ступая назад, в квартиру, Константин ощутил такую тяжесть в груди, будто действительно схоронил Креймера. В тот день он понял, что не сможет жить нормально, пока не увидит его; тут же собрался и поехал в больницу, наплевав на то, что до посещений оставался ещё целый час. Прибежав туда, Джон сразу бросился в палату, удивляясь потом, как его вообще пропустили. Как только он появился в дверях, то застал Чеса встающим с кровати; он было улыбнулся, но, заметив на его лице тяжкий отпечаток горя, спросил сразу: — Джон, что случилось? — А Джон, не слыша его вопроса, подбежал к нему и… остановился в паре десятков сантиметров, боясь подойти ближе. Он лишь слышал своё частое дыхание, а смотреть старался вниз, не в эти родные карие глаза. Тёплая ладонь коснулась его руки, а пытливый взгляд пытался рассмотреть его лицо. — Джон, что с тобой? — шёпотом спросил Креймер, крепче взяв его за руку своей здоровой рукой. Константин, прикусив губу, помотал головой в разные стороны и уселся на стул позади себя; согнувшись, он запустил пальцы в волосы и просидел в таком состоянии около пяти минут; парень не решался его более допрашивать, лишь устало присел на кровать, ожидая, когда тот начнёт сам. — Чес, это невозможно! — вдруг сдавлено произнёс он. — Невозможно больше играть в твою игру. Я всё терпел, когда-то были твои друзья, коллеги, просто едва знакомые — нечасто слёзы их были искренними. Этих пешек мне было не жалко… Но когда пришёл человек, который любит тебя!.. Это было выше моих сил. Нет, не переживай, я всё выполнил, как ты сказал: теперь Лина думает, что ты мёртв. Да, она, конечно, немного истеричка, но на нервах мы все такие, однако… знаешь, она выглядела так убито, — Джон вдруг резко вскинул свою голову и взгляд на него. — Так убито!.. Тогда я подумал: а стоит ли игра свеч? Мне кажется, она действительно искренно любит тебя. Я бы свихнулся, будь на её месте. Пойми, Креймер, я тебя не критикую и не говорю, что начатое тобой плохо — может, оно имело и благородные цели, но просто дам тебе один совет (только не смотри, какой я бледный и что весь на нервах): переосмысли свои решения. Ещё не поздно что-либо переменить. — Джон… — тяжко вздохнув, твёрдо начал Чес, — я понимаю, каким негодяем выгляжу в твоих глазах. Но прошу лишь одного (так как знаю, что это у тебя есть) — терпения. Потерпи немного, Джон, и ты узнаешь больше, чем можешь себе сейчас представить… — Ты говоришь терпи-терпи, жди да жди! — Константин вскочил с места и стал быстро ходить по палате. — А на деле-то ничего не происходит. Уж прости, но у меня действительно начинают возникать мысли, что ты, просто совершив глупую ошибку из-за своего непомерно высокого самомнения, решил придумать глупую отмазку, которой на самом-то деле и нет, а существует она лишь в каком-то неопределённом будущем. Просто подумай над моими словами: может, это так? Может, это действительно стоит пресечь на корню, сейчас, хотя уже и довольно поздно? — Константин подошёл к нему и внимательно оглядел его — вмиг мрачного, уставшего, ослабевшего. Опираясь о костыль, тот с трудом привстал и глянул на него слишком пристально и невыносимо, что хотелось сразу забрать все свои слова назад. — Джон… ты вот… считаешь меня придурком, — тихо и сипло говорил он, — а я ведь не таков. Я ведь всё это, понимаешь, проходил: и похороны, и плачи, и ссоры, и всё это жизнь мне умножила на два, преподнесла в двойном объёме, представляешь? А после сколько дел: оказывается, про покойников говорят и плохое, прикинь? Оказывается, потом столько желчи наружу выходит, что думаешь: зря умер человек, хотя бы по той причине, что не уладил за собой несуществующих долгов. Грешно, конечно, так думать, но я думал, понимаешь? Я думал и сделал много выводов, хоть и был мелким. Если жизнь даёт повод скрыться от старого мира, от старых проблем, от старой дряни — нужно пользоваться этим, уходить, уходить, ничего не оставляя с собой. Лишь только ценный груз. Те, кому ты нужен. Остальные должны отсеяться. Я хотел сказать тебе это потом когда-нибудь, в более торжественной обстановке, но ты вынудил меня сделать это сейчас. Потому что я не могу заставлять тебя так мучиться. Потому что ты… тот ценный груз, понимаешь? — шёпотом добавил Чес и направился к двери. — На похоронах ты увидишь, что я был прав, — добавил чуть громче. — Все эти слёзы, плачи, обмороки, всё это, Джон Константин, напускное. Да, они придут на мою могилу и, быть может, ради приличия будут ходить туда каждый год; но лет через пять забудут. А сердца их забудут и того быстрее — через месяц, например. Забудут, что вообще существовал такой парнишка. А ты нет. Ты бы не забыл. Толкая дверь, Креймер обернулся и кинул на него такой двоякий взгляд, что Джону стало не по себе: нежность, перемешанная с грустью, связанная с недовольством и перепутанная с раскаянием. А в общем, это оказалось как ударом ножа по сердцу. Причём нужным ударом… Будто бы он рассёк наконец чёрствую и жёсткую ткань его сердца, давая всем нужным, человеческим чувствам выйти наружу. Чес шагал уже где-то по коридору, Константин выбежал за ним и вскоре поравнялся; они в некотором молчании шли вплоть до выхода. Джон думал о сказанном Креймером, а сам Креймер не думал, кажется, ни о чем, а лишь тяжело дышал после долгой речи. Наконец, когда они ступили на влажный, усыпанный свежими огненными листьями асфальт и прошли где-то метров сто с чем-то, мужчина решился заговорить: — Чес, я верю тому, что ты сказал, но не слишком ли ты переоцениваешь меня?.. — тот невидящим взглядом смотрел впереди себя и в ответ покачал головой. — Может, и переоцениваю. Но, скорее всего, такое навряд ли возможно, Джон, — его взгляд — тяжёлый, больной, помутневший — поднялся на него. — Однако и я хочу верить в то, что прав хоть в этом. То ли ты ещё узнаешь, Джон!.. — воскликнул он слегка горестно. — Я и сам не в курсе, но чувствую, что нам с тобой обоим не поздоровится от этого знания. Впрочем, не слушай меня: я стал очень часто бредить, сам видишь — иногда может температура подняться, да и погода сейчас такая… я слаб и жалок, зачем ты со мной таскаешься, Джон? — нервно улыбаясь, вдруг спросил Креймер и остановился — Константин оглядел его: происходящее было похоже на то, когда медленно, но верно Чес начинал скатываться в бездну безумия. Обычно это кончалось обмороком; Джон уже говорил об этом с врачом, но тот заявил, что это временно и от сильного сотрясения мозга. Вскоре после лечения нервозность должна пройти. К тому же, он перенёс такой шок, что не всякий бы на его месте остался вообще в своём уме… — Чес, — серьёзно начал Джон, подойдя к нему и крепко взяв руками его вздрогнувшие плечи, — Чес, пожалуйста, прекрати нести чушь. Я знаю: ты немного в шоке после того, что с тобой произошло, но… но постарайся держать себя в руках. Особенно насчёт меня. Я, кажется, ещё давно высказал, какого мнения о тебе, — твёрдо и неспешно говорил он, заглядывая в глаза изумлённого Креймера. — Я вовсе не считаю тебя жалким, слабым, негодяем и тому подобное. Я знаю одно между нами взаимное: доверие, — с секунду Константин думал — делать не делать, — а после наконец всё-таки сделал: приблизился к ещё дрожавшему (непонятно, от холода или от чего другого) Чесу и осторожно прижал его к себе. Чес не двигался, просто уткнувшись ему в грудь лицом, и лишь с нервическим смехом прошептал: «Только ли одно?..» Что это значило, Джон так и не понял. В продолжение этого объятия он едва мог понимать что-то серьёзное — слишком неподходящим казался момент. Прохладное, всё менее дрожащее тело Креймера ему слишком сильно нравилось обнимать; становилось тошно не только от этого, но ещё и потому, что дать себе отчёт «А почему он так делал?» Константин не имел возможности. Как сейчас Джон помнил это мгновение: перед его глазами тёплые, курчавые, пахнущие палатой волосы Чеса, от его головы развевается белая повязка бинтов, дальше впереди — простирающаяся, казалось, до бесконечности серая дорожка асфальта, припорошённая горящими, красноватыми и жёлтыми листьями, на ней — ни души, лишь белое здание больницы, как какой-то замок, высится в конце. Непростиранные облака ровно над головой — готовы выжать свою грязь с минуты на минуту; деревья нагибаются под натиском ветра, сейчас пронизывающего насквозь. Только эти огнём горящие листья, было ощущение, давала осень в качества компенсации за всю мерзость своей погоды, за подавленность и за стрессы. А прохладу и одновременно тепло этого человека впереди… Джон не знал, кто ему дал это и в качестве чего. Уж явно не хотелось, чтобы это была компенсация. Он хотел, чтобы Чес был дан ему просто так, не за что-то, не из-за чего-то, а просто по счастливому стечению обстоятельств. Да, конечно, желал он много. Непозволительно много. Но был готов продать себя самого с потрохами в Ад, отказаться от места в Раю, лишь бы знать вечно, что это существо рядом, под боком. — Джон… — тихо начал Креймер, стараясь приподнять голову наверх, — кажется, мы выглядим глупо. И это, мне кажется, то, чего никогда бы не сделал Константин со своим водителем. Слишком приторно и нежно. Как в романтических фильмах. Ты сам говорил. Ты не такой. Ты же не можешь… не хочешь! — Я уже и сам не помню, что говорил и зачем. Я, наверное, впадаю в такое же безумие, как и ты, — шёпотом отвечал Джон, попытавшись повернуть голову, но вместо этого уткнувшись носом в его волосы. — И, знаешь, пускай это приторно и нежно, зато я хочу этого. На миг. Позволь мне. Сойти с ума. Да и ты хочешь того же… я же вижу! Ты и не можешь хотеть иного! Наши желания зеркальны. Это значит, что лишь чем-то похожи, сущностью, но представляются по-разному. Моя сторона та, которая в зеркале, ненастоящая, показывающая перевёрнутые буквы. Понимаешь? — Константин едва смог отстраниться от Чеса и взглянул на его вмиг повеселевший и ясный взор; они ещё не отошли друг от друга, Джон даже не до конца опустил руки. — Джон Константин становится безумцем, — улыбаясь, проговорил Креймер. — Но мне нравится такое безумие. Оставь его в себе. — Пожелание взаимное. Помни про зеркало, — на полном серьёзе ответил Джон, хотя думал, что парнишка рассмеётся, но тот не рассмеялся. В любое другое время мужчина бы сгорел от стыда за такую бредятину, сказанную от его лица, но сейчас был уверен, что впервые в жизни высказал правду. Чес, всё ещё не скрывая улыбку, заковылял вперёд, медленно притягивая к себе сломанную в гипсе на ступне ногу. — Почему же между нами вдруг образовалось зеркало? Точнее, между нашими желаниями? — спросил Креймер; Джон нагнал его и усмехнулся, степенно зашагав рядом. — Ты знаешь сам, Чес. Ты знаешь многое, а значит, обязан знать и это, — Креймер лишь хитро улыбнулся и зачем-то глянул на небо. — Да, ты меня раскусил: знаю. Впрочем, я об этом часто говорил, так что не заставляй меня повторять вновь, — заявил Чес, задумчиво хмыкнув. — Ты не в восторге от этого, да? Потому что считаешь, что причиной служила жалость? — «Боже, я уже не тот! К чёрту!..» — лихорадочно размышлял Джон, пристально глядя на собеседника; тот потупил голову и весь нехотя смутился. — Да… да, ты совершенно прав. — Тогда ты совершенно дурень. Упрямый дурень. Ибо нужно быть запущенным таким бараном, чтобы не понимать этого с сотого раза, — раздражённо сказал Константин, вздохнув и закатив глаза. — Потому что… прости, я не скоро смогу это принять, — Чес отчаянно замотал головой. — Не смогу принять то, что доверие ко мне в тебе вызвало что-то другое, а не моё состояние. Да, вероятно, я глуп и упрям, впрочем, мне нужно время, чтобы понять это. — Ты разве не веришь? Вдруг это доверие было с самого начала? — Джон помог спуститься Креймеру с поребрика и пристально заглянул ему в глаза — как и ожидалось, страх. — Верю. Но не понимаю, — Чес смотрел на него в ответ, и в глазах не было и доли лжи — врать он как-то давно отвык. — В общем, это мои проблемы, Джон. В скором времени я приму это. Мне нужно немного времени. И, кстати заметить, мы разговариваем как вообще в пух и прах нетипичные Джон Константин и Чес Креймер, неправда ли? — водитель задорно усмехнулся, а его собеседник пожал плечами. — Может быть. Да, такой несусветный длинный бред мне не свойственен. — Мы поменялись безвозвратно, — они долго глядели друг на друга: так пристально, внимательно, словно пытались рассмотреть глубоко зарытое; казалось, могли пройти столетия, прежде чем они сдвинулись бы с мест, как в кармане Константина что-то звякнуло. Он очнулся, доставая мобильный; очнулся и Креймер, сразу потупив голову и чего-то стыдясь. Джон увидал, что ему пришло новое сообщение от Лины: она писала, что благодарна за помощь и что уже более или менее приходит в себя после «величайшего горя её жизни». Приписала, что нашла в себе силы заняться похоронами, ведь по-хорошему её парня не предали земле, а лишь как-то варварски сожгли, что, впрочем, не избавляет его от настоящих похорон. Также она сказала, что сама займётся рассылкой приглашений знакомым и друзьям и обязательно сообщит ему о точной дате. Джон лишь усмехнулся — разговор о живом как о мёртвом ещё вызывал у него диссонанс, — но ответил ей спасибо. Всё-таки какая-то доля лжи в ней была — так просто и быстро отойти от горя казалось даже ему делом загадочным. Он зашагал вперёд, увлекая за собой Чеса и одновременно пересказывая ему сообщение. Выслушав просто, без единой эмоции на лице, лишь как-то побледнев, он в конце нервно ухмыльнулся и ответил: — Я пойду с тобой. Ты сначала покажешься в общей толпе, а потом уйдёшь ко мне в сторону. Я хочу глянуть на это. — Это… это как-то слишком жестоко, — неуверенно проговорил Константин, но более ничего добавлять не стал, а лишь, загоревшись какой-то идеей, вдруг достал телефон вновь и стал набирать кому-то сообщение. Потом, закончив, сказал: — Я написал Лине о твоём желании. О белых камелиях. Правда, они ужасно дороги и редки… — Откуда ты знаешь? — горько усмехнулся Чес, не смотря на него. Джон хотел что-то сказать, но запнулся. — Весьма редко видел их в цветочных магазинах. А если и видел, то цена была заоблачная, — выкрутился он, и Креймер вроде как поверил ему, промолчав. Наконец пришла ответная смс — девушка с готовностью согласилась и собиралась завтра прошерстить все магазины. Константин поблагодарил её вновь. — С таким благоговением отзывается о твоём желании… Ладно, чувствую, переубеждать тебя не за чем и глупо. Я сам вижу эту стеклянность, — решительно проговорил Джон, кидая телефон в карман. Чес благодарно на него посмотрел и прошептал: «Сам увидишь, как я был прав…» Они быстро возвращались в корпус больницы, шелестя единственным подарком осени под ногами; но после чего-то, вероятно, серьёзного на душе было удивительно спокойно и тепло, несмотря на то, что ветер обычный и ветер ужасных мыслей пытались растревожить их внутреннее умиротворение, внутреннюю весну или даже лето. Хотя нет — весну. Это пока весна — нечто переходное. Вроде ещё и не лето, не время каких-то сильных эмоций, но вроде уже и не зима, не застой важных пониманий в своей жизни. Это что-то между. До определённого времени. Когда Джон собирался уходить, то встретил нежный, искренний взгляд Чеса и приостановился в дверях. — Спасибо за… впрочем, мне глупо говорить. Сам ведь знаешь, верно? — и Константин, улыбнувшись, кивнул. Он знал. А как же не знать то, отчего на душе так потеплело? Странно. Странно вообще всё это и его случай в частности. Он как будто действительно изменился. Действительно понял, что такое забота, понятие чужой души-потёмки, моральная поддержка и переступание через себя ради каких-то таких объятий или прикосновений, от которых потом широкая улыбка и пару укоряющих слов в свой адрес. Последнее можно и пережить. Главное теперь в них самих, в их зеркальности и в том крепком мосту доверия, что успел выстроиться (так казалось) за какие-то ничтожные две недели, а на деле строился же давно. Впрочем, срок не такой большой, зато насыщенный; этому одному можно было уже отдать честь. Джон, усмехаясь, выходил из больницы уже с какой-то надеждой. Понять бы на что.
