Плач

В комнату Джона меня втянул этот его взгляд. Джинни отбыла на Землю, живая и здоровая, день подходил к концу, и тающий свет за высокими окнами вытягивал из меня остатки сил и выдержки. Сидевший напротив меня за столиком в столовой Шеппард о чем-то негромко рассказывал, я автоматически кивал, но слова почти не затрагивали сознания. Что-то я хотел спросить у Джона, какая-то мысль не давала мне покоя, не отпускала, и это было очень противное ощущение. Озарение пришло, когда Джон тихо засмеялся какой-то своей шутке; я тоже механически улыбнулся и понял, что меня не устроило сухое «я обрисовал ему ситуацию» как обоснование героизма Уоллеса. Мне не слишком нравилось мое намерение выяснить подробности, но я устал, моя сестра чуть не умерла, да и сам я едва не пожертвовал собой. Благодарность, которую я, несомненно, испытывал к Джону, мешала подвергнуть его допросу с пристрастием, но не очень настойчиво. Мой рот закрылся сам собой, когда я уже почти придумал, как повежливее удовлетворить свое любопытство, и поднял на Джона глаза. Первый раз за день я посмотрел на него достаточно внимательно, чтобы заметить этот взгляд. Он смотрел так, будто меня долго и зверски истязали у него на глазах и уже занесли надо мной убийственный клинок, как вдруг случилось чудо, и теперь вместо бездыханного трупа он снова держал в объятиях целого и невредимого меня. И, кажется, он все еще боялся, что я вдруг исчезну. Черт бы с ними, с подробностями, заявил внутренний голос, и я тут же согласился с ним, улыбнулся Джону и погладил его по руке. Он расплылся в ответной блаженной улыбке. Остановившись с ним у его дверей, я уже хотел поцеловать его на ночь, как-нибудь доплестись до своей комнаты и проспать ближайшие двадцать четыре часа, и пусть прилетают репликаторы, взрывается планета, Зеленку назначают главным на Атлантиде – я не проснусь. Однако повернувшись к подполковнику, я понял, что если и буду сегодня спать, то точно не у себя: горестно сведенные брови и широко открытые глаза говорили: иди, если хочешь сделать меня самым несчастным человеком во вселенной. Я деланно вздохнул и втолкнул его в комнату. - Ну, - обернулся я к нему, когда дверь закрылась, - делай, что хотел, изверг. Пальцы Джона легли мне на плечи так легко и опасливо, что я немного испугался: таким я не видел его уже несколько месяцев; обычно он хотел сначала быстро, лихо и весело, а уже потом мог милостиво разрешить мне поделикатничать с ним. Сейчас же он смотрел на меня, как будто видел первый раз в жизни и был поражен моей неземной красотой. У меня возникло ощущение, что каждое прикосновение ко мне доставляло ему сказочное удовольствие. Он трогал меня так осторожно, что колени становились ватными. Обняв меня и медленно водя руками по спине, он нестерпимо нежно касался губами моей шеи, щеки и виска, время от времени отклоняясь назад и целуя меня в губы. Так он никогда меня не целовал: крепко сомкнув веки, чутко реагируя на каждое мельчайшее мое движение, ни секунды не управляя мной, только следуя всем предложенным мной установкам. Пока он занимался моими губами, его ладони спокойно и весомо лежали на моей талии, от них по всему телу расходилось тепло, и меня затопила мощная волна его облегчения. Я представил себе, как ему было тяжело, если сейчас так отпустило, и непроизвольно вцепился пальцами в его футболку. Джон не так истолковал мое движение, отстранился и потянул вверх мой джемпер. Я не стал мешать и со вздохом прижался к нему, наслаждаясь прикосновением к его коже, когда он снял футболку и снова обнял меня. Теперь Джон целовал мои плечи и ключицы, и каждый бережный поцелуй был как слабый удар током. - Я не фарфоровый, Джон, - простонал я, чувствуя, что еще несколько таких прикосновений, и я просто растаю. Шеппард тоненько засмеялся, еще раз поцеловал меня, подтолкнул к кровати и слегка надавил мне на плечи. - Ложись, - прошептал он. Я растянулся на кровати, а Джон склонился надо мной, быстро справился с моими штанами и бельем и провел дрожащими пальцами от колен до бедер, заставляя меня выгнуться. Он улегся сверху, тяжесть и тепло его тела чуть не сорвали мне крышу, но мягкие губы, скользнувшие по лицу, вернули меня в реальность. Я обнял его, прижимая к себе, и почувствовал, что он весь дрожит. - Что, Джон? - спросил я, внезапный страх притушил желание. - Мне надо убедиться, что ты жив. Голос тоже заметно вибрировал. Джон вцепился в меня, как клещ, все его тело словно свело. Я прижался щекой к его щеке и стал гладить его по спине, бокам, плечам, по всему, до чего мог дотянуться. - Подожди... Я сейчас... Сейчас... - бормотал он, понемногу расслабляясь. Когда столбняк прошел, Джон приподнялся на руках и начал методично, но горячо целовать меня, не пропуская, как мне показалось, ни сантиметра кожи. Он опускался все ниже, едва-едва коснулся губами солнечного сплетения – по телу побежали мурашки, – сжал мои пальцы и скользнул еще ниже. Я с трудом сдерживался, чтобы не стонать в голос, подаваясь ему навстречу. Когда Джон добрался до живота, я уже не чувствовал ничего, кроме его губ. Когда он наконец дотронулся до моего члена, мозг отказался фиксировать происходящее, из памяти стерлось все, кроме одного единственного имени, которое я без пауз выдыхал через крепко стиснутые зубы, выгибаясь так, что макушка упиралась в подушку, из последних сил пытаясь не дергать Джона за волосы слишком яростно. Я был страшно удивлен, что выжил и даже сохранил рассудок после такого дикого оргазма. Шеппард лежал рядом, успокаивающе поглаживая мой живот. Я повернулся к нему, с силой потянул на себя, отвлеченно удивившись и обрадовавшись отсутствию на нем штанов, и начал ласкать его. Он вздохнул, закрыл глаза и положил одну руку мне на плечо, другую – на мои немного рвано двигающиеся пальцы. Совсем скоро, скорее, чем мне хотелось, он зажмурился крепче, закусил губу и придвинулся ближе, вздрагивая в такт движению моей руки, почти не дыша. Я сжал пальцы сильнее, Джон дернулся и умоляюще застонал, гладя мои пальцы и стискивая плечо. Он не открывал глаз, и я тоже зажмурился, остро ощущая ладонью овеществленный жар, охваченный вздувшимися венами, влажный, подрагивающий, мой... - Родни... - прошелестел его шепот, и мне показалось, что это мое семя выплеснулось мне в руку, на живот и простыню между нами. Шеппард прильнул ко мне всем телом, опять дрожа, но теперь уже от постепенно уходящего напряжения. Когда мы оба немного успокоились, я спросил хриплым шепотом: - Убедился? - О да, - выдохнул он и засмеялся, задохнулся, отдышался и снова засмеялся. Мы лежали, обнявшись, и смотрели друг на друга в упор, словно давно не виделись, и теперь каждый изучал лицо другого, отыскивая изменения, оставленные временем. Мне хотелось сказать что-то, что могло бы хоть чуть-чуть передать мои чувства. - Я тебя уже благодарил за Джинни? - спросил я наконец, почесывая Джона за ухом, как ему нравилось. - Мфм, - утвердительно промурлыкал он, пытаясь подставить под мои пальцы самые чувствительные места, жмурясь и смешно двигая головой. - Все равно спасибо еще раз, - сказал я, приглаживая взъерошенные мной волосы. Он дернул плечом и открыл глаза, постепенно прояснявшиеся. - Она твоя сестра. Нет, не так. Она твоя сестра. - В серо-зеленых глазах наконец опять появились мои любимые веселые искорки, он уперся локтем в подушку и подпер ладонью голову. - Знаешь, что такое Три Закона Шеппарда? - Нет, - я заинтересованно посмотрел на него. - Слушай внимательно, - он устроился поудобнее, придал лицу официальное выражение и начал загробным голосом: - Закон Первый: Шеппард не может допустить причинения любого вреда МакКею. Закон Второй: Шеппард не может допустить причинения любого вреда людям и вещам, имеющим отношение к МакКею. Закон Третий, Пункт Первый: МакКей принадлежит Шеппарду, и только Шеппарду, всегда и везде, во всех физических, ментальных и духовных формах и проявлениях; посягательство на права Шеппарда карается Шеппардом. - А Пункт Второй? - мне стоило огромного труда удержать в себе бурный восторг. - Закон Третий, Пункт Второй, - торжественно провозгласил Джон, - Шеппард, и только Шеппард, волен в любое время и в любом месте потребовать у МакКея удовлетворения своих самых извращенных требований без рассмотрения возможности отказа. - «Потребовать удовлетворения требований» – тавтология! - ликующе завопил я и набросился на него с явным намерением зацеловать до полной невменяемости. Джон смеялся долго и легко, крепко обнимая меня и даже не пытаясь увернуться от моих яростных атак. Отсмеявшись и прижав мою голову к себе, он сказал: - Я поработаю над вторым изданием, может быть, даже доверю правку тебе. Главное, суть ты ухватил? Мои пальцы сами собой впились в его бедра. - Еще как ухватил, - невнятно заверил я, захватывая губами все еще горячую кожу его плеча. *** Все-таки мы оба здорово устали. Возбуждение прошло, перегрузив наши аккумуляторы, и мы почувствовали себя полностью выжатыми. У Джона слипались глаза, но он крепился, пока я прямым текстом не велел ему закрыть рот и спать. Тогда он улегся позади меня, обнял за пояс и еще долго после ужасно нежного пожелания доброй ночи бормотал что-то и терся носом о мой затылок. Но вот он замолчал, и проснулись весь день откладывавшиеся на потом мысли. Ради меня он скормил человека рейфу. Когда я только узнал об Уоллесе и понял, что здесь не обошлось без Джона, я ужаснулся, не позволяя тут же нахлынувшему малодушному облегчению затмить все и потащить меня к Шеппарду с показавшимися мне абсолютно неуместными благодарностями. Сейчас эта мысль меня ни капли не пугала, не казалась чудовищной. Я не считал правильным то, что он сделал. Но он считал, и это было единственно важно для меня. Сколько угодно можно было рассуждать о морали, проблеме свободной воли и принуждения, но мне не только не хотелось этим заниматься – я просто не видел необходимости в подобных рассуждениях. Ради него я бы сделал то же самое, не задумываясь, столько раз, сколько нужно. Возможно, мы оба были (вернее, я был, а Джон стал под моим влиянием) чертовски испорченными, эгоистичными, ничего не желающими знать, кроме собственных желаний, асоциальными подонками. Но я был готов изображать приветливого, дружелюбного, доброжелательного филантропа, даже любящего детей, пока Шеппард со мной. А может – и этот вариант мне нравился намного больше и был очень похож на правду, – мы просто немножко рехнулись от любви. *** Я проснулся от того, что Джон тяжело, надрывно дышал мне в спину. Когда он случайно коснулся лбом моего загривка, на коже остались крупные капли его пота. Он пытался задержать дыхание, успокоиться, но не мог и еле удерживал в легких мучительные стоны. Я почти физически чувствовал его страх. Не ясных мне подробностей вчерашних действий Джона уже не осталось, а это судорожное, отчаянное дыхание уничтожило последние белые пятна. В нем выразилось все, чего Шеппард не смог позволить себе открыть даже мне: беспомощность перед лицом грозящей мне опасности, ужас от моего решения, лихорадочные поиски другого пути – и выход, который мог повлечь за собой осуждение, обвинения, отчуждение других, но представлявшийся Джону единственно возможным в этой ситуации. Я не стал поворачиваться к нему, спрашивать, в чем дело, пытаться успокоить. Если он ждал, пока я засну, значит, действительно не хотел, чтобы я был этому свидетелем. Поэтому я просто вздохнул как бы во сне, сжал его пальцы, переплетенные с моими, и прижался к нему спиной, словно устраиваясь поудобнее. Джон затаился, а когда я снова замер, щекотно выдохнул мне в шею, и я понял, что мой маневр удался. Пару минут его дыхание выравнивалось, но мне было понятно, что кризис миновал. С тех пор, как до меня дошло, насколько крепко мы срослись друг с другом, мне иногда казалось, что вся его жизнь – постоянный страх и скорбь. Меня утешало то, что он по крайней мере выглядел счастливым, принимая проявления моей любви. Пока все, чем я мог отплатить ему за его регулярные жертвы, – быть как можно ближе, когда это было ему нужно, и всячески давать Джону понять, что если мои чувства и могут измениться, то только в сторону усиления моей одержимости им. И, кажется, на данном этапе наших отношений ему вполне хватало даже такой малости. - Я люблю тебя, Шеппард, - почти беззвучно прошептал я. Джон тихонько всхрапнул, словно в ответ.