Это все полнолуние

      — Томми, это правда? — он слышит судорожный вздох в трубке, но ему важно это знать. — Это правда о тебе и Лиз? Тишина напрягает. Давит. Пугает. Но он терпеливо ждет.       — Правда. Такое короткое слово выбивающее воздух из легких… Да кому она нужна была эта правда? Правда, которая навалилась всей тяжестью и душит.       — Почему сам не сказал? Черт! Я хотел бы услышать это от тебя, а не вот так — «ходят слухи»… Может, приедешь и все мне сам расскажешь? — правда начинает его злить, и он пытается себя сдерживать, чтобы не сорваться и не наломать дров.       — Нет, — коротко, как удар ножом… Больно. И тут же попытка ослабить эту боль. — Я… боюсь.       — Меня боишься?       — Нет, Адам, я боюсь себя…       Ночь, но ему не спится. Что-то мешает и не дает сомкнуть глаз… Тревожность. Сегодня суперполнолуние, и это огромное светило заглядывает в темные окна и не дает уснуть… Он сидит в самой маленькой, но уютной комнатке своего огромного дома и смотрит на желтый диск луны освещающей ночной Лос-Анджелес. Ему кажется, что и луна тоже смотрит на него с какой-то необъяснимой грустью, и ловит себя на мысли, что они чем-то похожи… Они оба яркие, заметные, но… одинокие. Одиночество — вот что не дает уснуть, а еще тоска. Она пришла из ниоткуда и гложет его душу. Плохо. Ему плохо в своем собственном доме. Он задумчиво щелкает кнопкой светильника, и комнатку заливает мягкий свет. Странную лампу для этого светильника, которую присмотрел на днях, он купил сегодня. Вернулся и купил. Простая форма колбы, но необычная спираль — как яркие зигзаги молний, пронзающие сознание, притягивающие внимание и завораживающие. Он никак не мог понять, чем она его так привлекла и запала в душу… А теперь, когда мягкий свет вырвал его из тоскливых раздумий, он понял почему вернулся за ней — она кое-кого напоминала. Щелчком выключателя он вернул темноту и одинокую луну. Щелчок, и нет одиночества. Щелчок — тоска. Щелчок — мягкий свет рассеивает грустные мысли… И он знает, что нуждается в нем, что только ему под силу развеять тоску и вырвать из лап одиночества. Томми… Они так ни разу и не встретились после того как он вернулся из тура с Queen. А после того странного разговора и не созванивались больше. Томми Джо избегал с ним встреч, да и не звонил больше, а ему гордость не позволяла. Гордость… Плевать он теперь на нее хотел, потому что сейчас ему чертовски необходимо услышать его голос, и понять для себя некоторые вещи. Он быстро набирает номер, и, затаив дыхание, ждет… Захочет ли так жизненно необходимый ему сейчас абонент разговаривать с ним? Возьмет ли трубку? Он слушает длинные гудки, а взбесившееся вдруг сердце стучит в висках. Ожидание затянулось, и когда он уже готов нажать на «отбой», его вызов принимают и… молчат. И он молчит, и вслушивается в тишину, и слышит еле различимое дыхание и монотонный звук двигателя… Куда он едет так поздно? Или откуда? Впрочем, неважно. Важнее услышать его голос. Но он молчит…       — Зачем? — он решается задать мучивший все это время вопрос. — Зачем ты это делаешь, Томми?       — Так нужно… Голос с легкой хрипотцой заставляет вздрогнуть от неожиданности и понять — соскучился… невероятно… до зубовного скрежета. Он щелкает выключателем, погружаясь в темноту. Ему это нужно — темнота обостряет восприятие. Ему хочется этой остроты. Хочется впитать в себя этот родной голос. Хочется ощущать его рядом. На темном небе огромная суперлуна все так же грустно смотрит на него, напоминая об одиночестве. Но он сейчас не одинок… С ним его Томми. Ему так кажется.       — Кому нужно? — он не может понять, что вдруг произошло за время его отсутствия, чтобы по возвращении узнать о таких переменах.       — Мама этого хочет. Глупейшей причины для столь серьезного шага как женитьба он еще не слышал, но понимает, что Томми просто не выдержал прессинга со стороны своей семьи. А его рядом не было, и некому было образумить этого глупого ребенка…       — Мама — это святое… — он старается, чтобы его «глупый ребенок» не услышал издевки в голосе. — А чего хочешь ты? Ты сам этого хочешь?       — Хочу. Он слышит неуверенность в любимом голосе. А еще… Он слышит, как хлопает дверца машины и слышит пение цикад. Значит, уехал за город.       — Чего именно ты хочешь, Томми? Не мама, не семья, а ты?       — Хочу быть как все…       — Но ты не все. Ты особенный. Ты всю жизнь избегал штампов и стандартов и больше всего на свете боялся стать как все. Что изменилось, Томми?       — Особенным я чувствую себя только с тобой… Все как-то навалилось… Я запутался, а тебя не было рядом. Я был так одинок… И я сдался! Твою мать! Сдался и согласился на «жизнь как у всех»… Истеричные нотки в родном голосе его пугают, и сердце сжимается от жалости… Жалости? Нет. От любви. От невероятной нежности. И от желания… От желания увидеть, обнять, успокоить… Сказать, что все будет хорошо. Чтобы не случилось — все у них будет хорошо. По-другому и не может быть, если они этого хотят. Оба…       — Приезжай.       — Не могу.       — Мне плохо без тебя. Я сижу в своем большом доме и смотрю на огромную луну, на которую мне просто выть хочется от тоски и одиночества. Мне тебя так не хватает…       — Я выбрал другую жизнь… Да, и я слышал, что и у тебя кто-то появился… Он слышит судорожный вздох и глухие удары… Странные, будто головой об стену. Странно еще и то, что эти удары слышны не только в телефонной трубке, но и в тишине его темного дома. И этот приглушенный звук подталкивает его спуститься на первый этаж.       — А что это меняет? И с чего ты вообще взял это?       — Ходят слухи…       — Нельзя верить слухам, Томми. Приезжай и спроси об этом у меня лично.       — Не могу.       — Боишься?       — Да.       — Меня?       — Себя, Адам. Я боюсь себя… И снова вздох, и эти странные удары в трубке, которые тут же эхом разносятся в звенящей тишине дома. Но теперь хотя бы понятно — это за входной дверью. Он распахивает дверь и видит испуганный взгляд темных глаз. Томми сидит под дверью, обхватив колени руками, и луна серебристым светом освещает его хрупкий силуэт. Он смотрит в любимые глаза — в них плещется столько тоски и отчаянья, что хочется спрятать его в своих объятьях, успокоить, шептать, что все будет хорошо. Хочется взять в ладони его лицо и целовать. Везде. Особенно вон ту влажную дорожку на левой щеке, которую оставляет одинокая слеза… Он усаживается рядом, притягивает к себе своего Томми, обнимает и целует в висок.       — Только не спрашивай меня, что я здесь делаю… Я и сам не знаю. Не понимаю…       — Это все полнолуние, Китти. Это луна заставляет нас сегодня делать странные вещи…       Они сидят, обнявшись, на крыльце огромного дома и смотрят на небесное суперсветило, что осыпает серебром спящий город. Луна уже не пугает своими огромными размерами и своим одиночеством. Она одинока — они нет. Они всегда будут друг у друга. Всегда?       — Пообещай мне, что между нами никогда ничего не изменится, чтобы не происходило в этой жизни.       — Обещаю… Ни в этой, ни в какой-либо другой.