Своеволие

Давно уже перевалило за полночь, а Шатов никак не мог сомкнуть глаз: иногда выдаются такие ночи, в которые вроде бы и нет сил бодрствовать, и ничего не гложет мысли, и не слишком жарко, и не слишком холодно, а всё равно заснуть невозможно. Отбросив одеяло, он кое-как обулся и побрёл на половину Кириллова. Дремота отчасти взяла своё, иначе он и не подумал бы наведаться к инженеру — не настолько они были близки; и войдя к тому в комнату, Шатов подумал было, что зря потревожил человека, но Кириллов только посмотрел на него очень внимательно и коротким жестом предложил подсесть к столу, на котором вяло пыхтел самовар. — Опять не спите, — вздохнул гость. Хоть с одной стороны он был отчего-то рад тому, что Кириллов не был против его компании, с другой — ещё больше он бы обрадовался, если бы встретил инженера, лежащего в постели. Это означало бы, что Кириллов не окончательно позволил своим сумасбродным идеям себя поглотить. — Думаю, — коротко отозвался тот, наливая себе чая в кружку, сплошь коричневую изнутри от бесконечных предыдущих порций. — О чём? Об отрицании Бога, о своём выдуманном акте своеволия? — вырвалось у Шатова. Не так давно он дал себе зарок не поднимать больше эту тему в разговорах с Кирилловым, но сейчас что-то вело его; затуманенное бессонницей сознание сняло внутренний ограничитель. Инженер нахмурился; было заметно, что он не желал спорить, вырванный из пучины ночных дум. — Я, разумеется, ещё раз могу объяснить свою позицию… — начал он, но Шатов заговорил опять: — Вам ведь не приходит в голову убивать, воровать, — а ведь если Бога не существует, по-вашему, то и заповеди — условность, вся эта христианская мораль… Но вы ведь не принимаетесь насиловать, и лгать, и порочить всех вокруг, как… — он осёкся, решив не называть имён. — Вот они-то точно отказались от Бога, вот у них своеволие… Он ждал, что Кириллов ответит нечто в духе «это другим во вред, я не могу так», ждал искры, ждал бывшей почти детской нежности, но тот запахнулся обратно в идею, углубился в монотонные рассуждения. — Я уже не раз говорил, что жизнь моя безраздельно принадлежит мне одному. Убить другого — не то, всё не то, а самого себя — это и будет означать… — Но почему же обязательно умирать? — запальчиво выкрикнул Шатов. — Разве смерть — высшая точка? Высшая точка — жизнь. Живите, живите как хотите, живите без оглядки на то, что не принимаете, ведь если уж вы так плотно обосновались в своём… взгляде, зачем доказывать, да ещё и таким способом? После смерти никакого своеволия уже не будет, что бы не думали, а при жизни — сколько угодно… Он был уверен, что его беспомощные речи, больше похожие на лепет, никак не тронут убеждённого в своей правоте инженера, но тот перестал ходить вдоль стены, опёрся о стол с противоположной стороны и посмотрел на Шатова внимательнее прежнего. — Вы сейчас убеждаете меня не кончать с собой, потому что вам так негласные законы говорят? О том, что всем нужно помогать, не оставлять в беде? — Нет! — Шатов отпрянул, чувствуя себя уязвлённым, хотя, казалось бы — нечего стыдиться. — Просто я… я, может быть, хочу, чтобы вы жили. И в ту же секунду отчётливо представил, что если бы Кириллов вдруг выхватил из кармана пистолет и приставил к своему виску, он немедленно бросился бы, вцепился бы ему в руку, развернул бы дуло себе в лоб. — Забавно, — глухо сказал Кириллов, в чьём тоне не было ни намёка не забавность. — Со мной спорили все, кому не лень, удивлялись, как я до такой мысли дошёл, упрекали, крутили у виска, но никто ещё не просил остаться жить просто потому, что кому-то этого хочется. Шатов поморгал, клюнул носом, ссутулился, чувствуя, как пропадает в нём желание продолжать диалог, который, впрочем, уже и не нуждался в продолжении. Кириллов тоже замолчал и принялся возиться с самоваром, и только позже спросил отрывисто: — Ещё чаю? Но Шатов уже уснул прямо у него на лавке. Никаких серьёзных последствий этой ночной встречи, казалось бы, не было. Никаких серьёзных последствий, кроме того, что Кириллов выполнил неоформленную просьбу Шатова — не покончил с собой, пока тот был жив. А что не попытался спасти того от гибели, не вернул долг — может, оттого, что не хотел тянуть больше с собственной смертью, желал избавиться от шатовских цепей, от того короткого признания. Едва ли он, впрочем, заметил, что своеволия от этого у него поубавилось, если не сошло на нет, если даже оно не превратилось в свою противоположность.