Майлз

Не надо стесняться, никто не узнает, Мы будем ломаться, такое бывает. Звери - «120»

Бритые затылок и виски, свисающая на глаза челка, пирсинг в ушах, брови и нижней губе. Под глазами синяки от усталости или недосыпа. Худая шея, острый кадык, такие же острые плечи и длинные жилистые руки. Ноги обтянуты джинсами, так что видно и плоскую задницу, и торчащие коленки, – да и вообще они кажутся какими-то бесконечными. Но нет, заканчиваются растрепанными стоптанными кедами в цвет серой майки. Милки? Да ни в жисть. Три года не виделись, а тут такое. Арчи кажется, что он попал в королевство кривых зеркал, где все не то, чем является. Ведь нет ничего знакомого – ни в лице, ни в повадках. Только если… – Не узнал? – прищуривается с улыбкой. Нет, даже голос не тот – сломался. Сейчас – чуть хриплый, но низкий и уже вполне мужской, не мальчишеский. – Куда ты дел Милки? – Арчи улыбается в ответ, но получается неуверенно – сам чувствует. Будто этот тип и правда похитил настоящего Милки и теперь выдает себя за него. – Слышь, мне не тринадцать, – серьезный тон. – Зови как надо. – Майлз, что ли? – Помнишь, смотри-ка. – Ты какой-то… вырос. Милки смеется – и сейчас он и правда Милки. Ямочки на щеках, яркий смех и морщинки на носу. Интересно, веснушки остались еще? Не разглядеть. – Ты прямо как отец. Тот тоже: «Ооо… вырос». И все. Будто больше сказать нечего, – закатывает глаза, и следом – осматривает Арчи с ног до головы, чуть ли не принюхиваясь, зарывается пальцами ему в волосы, тянет в разные стороны, пока тот не отпихивает его от себя. – А ты… все такой же, – смешок – в нем прямо слышится неудовлетворение. Арчи сразу же чувствует себя так, словно он где-то налажал. Пытается пригладить всклокоченные волосы, кивает в сторону кухни: – Голоден? – потом дергает уголком губ и тянет насмешливо: – Майлз. – Давай закажем пиццу, – Милки будто бы не замечает этой интонации. Встрепывает челку, убирая ее с глаз. Знакомый жест – Арчи его кучу раз видел. И не может понять: как его мог тогда возбуждать какой-то малолетний пацан? Хотя он и сейчас малолетний: семнадцать – это еще не тот возраст, когда можно считаться взрослым. Тем более, по сравнению с самим Арчи. Девять лет разницы. Какой же он старпёр… – Тогда сам звони и заказывай. А то я только с работы, мне надо пожрать, – кидает Милки трубку. Тот ловко ловит ее одной рукой и сразу же набирает номер. Клавиши быстро пикают, а Арчи вспоминает, как три года назад это чудо каталось по дивану и не знало, что именно заказать, буквально разрываясь от огромного выбора. Сейчас – не проходит и двух минут, а Милки уже кидает трубку в кресло и поднимается, потягиваясь. – Может, я еще за пивом сгоняю? – дергает бровью. Получается кокетливо. – А не рановато? – Да вроде уже вечер… – Тебе. – Ну, знаешь, учитывая, сколько мы выпили с парнями перед тем, как по домам разъехаться, то… – Ладно, – Арчи выставляет руку ладонью вперед, затыкая. – Только не вздумай напиваться. Иначе мне твоя мама голову свернет. – Она считает, что ты плохо на меня влияешь. Открытие. – Когда это я успел? – искреннее недоумение. – Ну… когда я у тебя жил пару дней. Помнишь? Пару дней… Будто бы это и правда были ничего не значащие несколько суток. Арчи до сих пор смутно, но помнит, как хотелось удавиться – за одни только мысли. Но миссис Андерсон не может читать мысли. Не может же? – Ну и вот. Она сказала мне, чтобы я с тобой больше не связывался, и чтобы не ездил к тебе, и так далее. Мол, общайся со сверстниками, нахер тебе это муд… кхм. Ну ты понял. – Аха. Пиз… – Если что, я могу у тебя переночевать, чтобы не переться домой с перегарищем. Сейчас-то она звонить и орать не будет, – смеется. – Я надеюсь. Арчи смотрит, как Милки роется в карманах своих джинсов, вытаскивает смятые доллары, небрежно расправляет, пересчитывая. На среднем и безымянном пальцах кольца – широкие, с гравировкой. Вроде бы серебряные, не понятно. Арчи еще дает ему пару двадцаток – на всякий случай «и жвачку», потому что завтра во рту будет катастрофа. Когда первые бутылки пива открыты, а запахом пиццы наполнена вся квартира, Арчи заметно расслабляется. Слишком уютная обстановка, чтобы продолжать параноить. Они говорят обо всем: о школе Милки, работе Арчи, друзьях Милки, приятелях Арчи, девушках Милки, милашках Арчи. В один момент разговор скатывается на обсуждение погоды, а потом на то, как Милки делали минет. Арчи не в состоянии проследить логическую цепочку от одного к другому, но Милки не заткнуть. Похоже, алкоголь развязывает ему язык до безобразия. – Мы поспорили на… – морщится, силится вспомнить, какой же был приз, – то ли на деньги, то ли на то, что проигравший будет проставляться. Ты знаешь эту игру – правда или вызов. – И как вы вообще додумались до… – Не-не. Это было специально, – смеется, показывает указательным и средним пальцами куда-то в сторону окна, держа остальными бутылку с пивом за горлышко, – чтобы точно был проигравший. Ну, ты понимаешь, да? Очень хотелось узнать правду, хотя я уже не помню, что был за вопрос, – фыркает. – А что дальше-то было? – Арчи заражается этим весельем – улыбается, глядя на Милки, следя за тем, как меняется его мимика: кривятся губы, выгибаются брови, появляются и исчезают морщинки и ямочки на щеках. Это похоже на гипноз. – Мне отсосали, когда все разошлись и уже забыли про игру, – пожимает плечом и присасывается к бутылке. Острые скулы чуть краснеют – то ли от алкоголя, то ли от смущения. Арчи даже чуть вперед подается – не терпится узнать. Будто ему тоже сейчас семнадцать, а приятель рассказывает о своем сексуальном опыте. Милки, наконец, ставит бутылку на стол и облизывает губы, задевая кончиком языка пирсинг. – Короче, этот тип воспользовался тем, что мой сосед по комнате куда-то свалил и, похоже, не думал возвращаться. А я что? Я и не против, у меня не каждый день в рот берут. Арчи чувствует, что в словах Милки его что-то напрягает, не дает покоя… – «Тип»? Тебе парень отсосал? – Да… да, – фыркает, поперхнувшись пивом, кашляет. – А я не предупредил сразу? – Вообще-то… – Арчи моргает ошарашено, но закончить мысль ему не дают. – Ой, да ладно, – Милки подпирает голову рукой, смотрит на него в упор из-под челки, – будто бы у тебя с парнями ничего не было. Это похоже на ту самую игру. Либо говоришь правду, либо исполняешь желание. И правда в том, что у Арчи было, только он не помнит, как и с кем. Обычно неразборчивость просыпается в нем после нескольких стопок водки и абсента и еще пары веселых таблеток, припасенных специально для клубных тусовок. Но идентифицировать при этом, с кем он трахался, как он трахался, почти невозможно. И черт знает, почему именно после такого краткого – без подробностей – рассказа Милки у него теплеет в животе и медленно перетекает возбужденной тяжестью в пах. – Было, – Арчи улыбается. – Но только так… по-серости, – тычет пальцем в мальчишку. – Это секрет, не вздумай растрепать. – Ладно-ладно, – смеется, приподнимая руки ладонями вперед, будто обороняясь. – Тайна за тайну, – подмигивает и протягивает бутылку, чокаясь горлышком о горлышко. – Теперь мы навечно связаны. Смех – дружный. А может это все из-за самого Милки? Но ведь прошло же, Арчи не может сейчас его хотеть. Дурь-то из головы выветрилась. Плевать, что ребенок вырос, вытянулся и кардинально изменился – и внешне, и внутренне. И он все еще ребенок, хоть и думает, что взрослый. Арчи успокаивается – старается, по крайней мере, – и переводит тему на будущее Милки: в какую старшую школу его собираются отправлять после этого лета. – Мне без разницы, – пожимает плечами, возит бутылкой по столу, следит за ней взглядом. – Главное, чтобы в нормальную, а не в закрытую. И в этом городе – хотя бы. Остальное не важно. – Почему именно здесь? Ты же знаешь, какой тут выбор – раз, два, и все, собственно. Скучаешь по друзьям и семье? Милки смотрит на Арчи, нахмурившись. Выглядит так, словно его обидели, хотя непонятно, что было сказано не так. Перестает возить бутылку и отодвигает ее в сторону, протягивает руку к Арчи, цепляет пальцем цепочку отцовского армейского медальона. А потом, словно решившись, сжимает футболку в кулак и резко тянет к себе, приподнимаясь со стула. Губами к губам. Арчи чувствует их мягкость, тепло и твердость пирсинга. Упирается пальцами в край стола, стискивает его до белых костяшек, но не отстраняется. Милки, зажмурившись, целует судорожно, быстро, словно у них остается минута до конца света, и от оставшегося кусочка жизни нужно выжать максимум. Что странно, у Арчи такое же ощущение, и именно поэтому он отвечает. Дышать забывают – оба. И отстраняются друг от друга на пару сантиметров, чтобы только воздуха глотнуть. У Милки глаза бешенные и испуганные одновременно, словно он банк ограбил, а за окном уже воют сирены полицейских машин. – Ты серьезно? – Арчи спрашивает это как-то хрипло, сдавленно. Охерев – одним словом. – Слушай, я по тебе скучаю, – голос тихий-тихий. Милки частит. Проводит ладонью по его щеке, перебирается пальцами на шею, зарывается в волосы на загривке, ерошит, сжимает – точно не отпустит. – Я еще думал, что это пройдет, все такое. Что у меня еще будет куча всего, а ты – это так, ерунда и глупости. Арчи пытается уловить смысл. Пульс шумно бьется в висках и ушах, заглушая все вокруг и не давая сосредоточиться, вслушаться в слова мальчишки. Ни черта не прошло. Не закончилось. Не улетучилось и не забылось. – А вот сегодня тебя увидел, и все, – Милки сглатывает, тянется еще ближе. У него руки дрожат. Стол мешает. Так разговаривать неудобно. Но так есть возможность именно разговаривать, а не… – Я к тебе тогда почему пришел, как ты думаешь? – Когда? – Арчи облизывает губы. Соображать трудно. – Да блядь, – Милки сильнее стискивает его волосы в кулак, тянет. – Я к тебе приезжал с вещами, три года назад, двенадцатого марта, вечером, – цедит сквозь зубы. – Сказал, что из дома сбежал и что идти мне некуда. Ну? – Я помню, Милки, – Арчи морщится, сжимает пальцами его запястье, чтобы ослабил хватку. Мальчик слишком нервничает. А еще залазит с ногами на и так хлипкий стол, который скрипит от любой незапланированной тяжести и готов вот-вот развалиться. Спихивает коленкой пустую бутылку – та со звоном падает на пол. Не разбивается. – Милки, стой… – Майлз, – шепчет в губы, садится на край, свесив свои длинные ноги по обе стороны от бедер Арчи. – Зови меня Майлз, я же вырос, – смеется – дергано, неуверенно. Гладит ладонями лицо Арчи, проводит большими пальцами по скулам, очерчивает губы и линию подбородка, упершись лбом ему в лоб. – А ты ни капли не изменился. – Ты говорил. Арчи не знает, что делать. Но проблема в том, что делать что-то нужно и хочется. Неуверенно сжимает бедра, проводит ладонями – до паха. И, чуть подавшись вперед, целует Милки. В этот раз сам – первый, отчего мальчишка резко выдыхает и тихо-тихо стонет, тут же сползая с края стола ему на колени. Прижимается, обнимает, тискает, трется – делает все, что только может делать. В конце концов, выдыхает на ухо, отчего мурашки пробегаются по пояснице: – Хочу тебя. В горле пересыхает. – Мил… Майлз, ты пьяный. Просто в жопу пьяный, если сейчас мне такое говоришь. И я тоже, потому что у меня стоит, и вообще… – Заткнись, а, – Милки отстраняется резко, недобро так смотрит в глаза. – Тебе вообще на все срать, замечаешь? Что тогда, что сейчас. – Мне не… Накрывает рот Арчи ладонью, давит, чтобы и звука не было. – Потом. Все потом, – говорит, не убирая руки. – Сейчас я… – сглатывает, шарит глазами по подоконнику за спиной Арчи. – Мне же не четырнадцать, – хмыкает с улыбкой, поджимает губы. – Уже можно. Арчи смотрит на него, а потом мягко отстраняет от себя его руку, целует пальцы и переплетает со своими. Сжимает сильно, будто говоря без слов «не отпущу». – Здесь или в комнате? Милки вспыхивает от такого вопроса. Можно буквально почувствовать, как он теряется и пытается стать меньше, словно в попытке спрятаться – как моллюск в раковину. Челка падает на глаза, когда он кивает в сторону двери. Встает с колен Арчи, но его руку держит крепко, будто бы тот собирается улизнуть при любой возможности. Хотя так и есть, с той лишь разницей, что Арчи вытолкнет Милки в подъезд – квартира-то его. Вид кровати, похоже, последние здравые мысли из головы мальчишки выбивает. Арчи ничего не остается, кроме того, чтобы подчиниться напору. Ему нравится – неловкие, резкие ласки Милки, частые и торопливые поцелуи, то, как он напряжен и тяжело дышит, уткнувшись ему в шею, – но не настолько, чтобы вообще мозги потерять. Они даже не раздеваются, только джинсы расстегивают, и все происходит быстро, ярко. Арчи видит, как Милки кончает – приоткрывает рот и делает брови «домиком», закрыв глаза. Ресницы дрожат, а пальцы только сильнее оба члена стискивают, так что невозможно не кончить – одновременно. И у Арчи в голове проносится шальная мысль, что было бы неплохо в следующий раз снять с лица Милки весь пирсинг и посмотреть… – Блядь, – многозначительно, прерывая это «в следующий раз…». Милки фыркает, выдыхает и смотрит на свою ладонь. Растопыривает пальцы, заворожено следит за густыми каплями спермы, будто это гипнотический рисунок. Арчи выдергивает салфетки из-под кровати и проводит ими по руке мальчишки, вытирая насухо, и кидает скомканные бумажки на пол. Молчат, смотрят друг на друга, и Милки, похоже, не намеревается в ближайшее время отстраняться от Арчи и дать ему ноги сдвинуть. Ти-ши-на. Только холодильник урчит. Самый что ни на есть неловкий момент. Милки елозит, наклоняется, упершись руками в постель по обе стороны от плеч Арчи. – Совсем… стремно? – жалобно как-то. Но явно была попытка сказать это серьезнее. Равнодушнее. – Да нет, – Арчи не знает, что тут стремного или, наоборот, охуенного. Дрочка да дрочка. Вот только… это же Милки. – Все было хорошо. Тот аж выдыхает – облегченно, кажется. И почти прижимается, наклонившись ниже – хочет поцеловать… – Давай больше не будем этого повторять, – Арчи говорит спокойно, прямо в приоткрытые губы замершего над ним мальчишки – не подаваясь вперед, но и не отворачиваясь. Милки отстраняется, моргает ошарашено. – То есть… тебе не нравится так? – попытка улыбнуться, будто дело в предпочтениях или позе. – Нет. – Я… – Просто не нужно больше. Ни дрочить друг другу, ни лапать, ни целовать. Давай… – Стой! Как это «не нужно»? Ты же согласился. Ты же целовал меня. Да ты кончил минуту назад, мать твою! – Это ничего не меняет. – Да с какого это хера не меняет? Ты мог отказаться, сказать: «Пошел в жопу, Майлз, я не собираюсь с тобой трахаться». А не… А не вот так. – Мы не трахались, – констатация факта. – Да? Бля, – Милки резко садится, пытается застегнуть ширинку, потом отпихивает ноги Арчи и поднимается с кровати. – Я же… Не договаривает. Не может. И только один вопрос: – Почему? Арчи не знает… И правда? Потому что он тоже хочет? Потому что его тянет так же, как и Милки к нему? Хотя сравнить он не может. Потому что думал что перестал хотеть, а тут вдруг – снова? Это причина? Садится на постели, поправляет одежду. – Потому что… Пауза затягивается, Арчи поджимает губы, а Милки садится на колени на пол перед ним, заглядывает в глаза. Весь его вид – выражение глаз, лица, даже эта поза – показывает, как он надеется. – Арчи, я же поэтому и хочу в городе остаться. Из-за тебя, потому что по тебе скучаю. Все три года скучал и думал, и не хочу… больше… Арчи морщится, смотрит на него и кое-как выдавливает: – Твоим родителям это не понравится. А Милки хмурит брови так, словно ему послышалось: – Что? – Ты же сам сказал, что твоя мама плохого обо мне мнения, и ей не понравится, если ты… – Арчи… – Тем более, ты еще не совершеннолетний, и этого точно никто не одобрит. – Арчи, ты серьезно? – Милки уже смеется. – Ну, знаешь ли… – Я наврал, – улыбается широко, будто это подвиг, и его нужно похвалить. – Мама тебя все так же обожает, а еще любит рассказывать, какими вы с Майки были мелкими придурками. – Эй. – Я такого наслушался, честно. – Милки, врать нехорошо, знаешь? Особенно, для своей личной выгоды. – Подумаешь, – пожимает плечом, но улыбка не сползает с его губ. – Но если ты боишься, что мои предки тебя загнобят, то… можно просто промолчать? Это не будет враньем. И я не думаю, что меня когда-нибудь спросят в лоб: «Майлз, а вы с Арчи встречаетесь?» – замолкает, смущенно чешет бровь и дергает пирсинг. Арчи вздыхает – ему даже возразить нечего, кроме… – Давай хотя бы не будем торопить события? Милки кивает. Быстро – аж челка подпрыгивает. – Спишь на диване. Милки снова собирается кивнуть, но потом хмурится: – Эээй. – Слушайся старших. – Вас слушаться, так жизнь тяжелее будет, – хмыкает и подается вперед, целуя. На следующий день Арчи просыпается немножко похмельный. Он помнит, что было вчера. Но Милки уже нигде нет – ни на его кровати, куда тот перебрался посреди ночи, ни на диване, ни в душе или туалете, ни на кухне, ни на лестничной клетке. Остались только пустые бутылки пива, коробка из-под пиццы и записка на тумбочке в коридоре: «С добрым утром. Если ты это читаешь, выгляни в окно». И смайлик. Ох уж эти подростки… Арчи оглядывает записку со всех сторон, берет из холодильника непочатую бутылку минералки и идет на балкон. И вроде бы ничего необычного в этом позднем утре нет, кроме надписи белой краской на асфальтовой дорожке прямо перед домом: «Ты самый замечательный». С тем же смайликом. Надпись свежая – ярко-белая, но… Арчи подносит записку к лицу, сравнивая почерк. И не замечает, что улыбается. Похоже, это самое прекрасное утро в его жизни.