Прощение

Малик не мог вспомнить, который раз Альтаир терзает его душу воспоминаниями. Малик не мог вспомнить, который раз Ла-Ахад заставляет переживать эту боль. Малик не мог вспомнить, который раз Альтаир просил прощения за смерть брата. Малик не мог вспомнить, когда же всё это произошло. Он не мог отделаться от чувства двоякости: всё произошедшее казалось таким далёким, но одновременно стояло перед глазами, как будто всё произошло только вчера.        Малик стоял и смотрел прямо перед собой невидящим взглядом. На его лице не отражалось ни одной эмоции, но увлажнившие глаза говорили сами за себя. Воспоминания вызывали только нестерпимую боль. Но раз от раза Альтаир заставлял переживать эту боль заново. Каждый раз, когда Малик думал, что боль утихла, что рана в душе зажила, - являлся Альтаир и возвращал его в тот день. Он намеренно хотел сделать больно? Нет. Но он делает больно раз за разом.       В который раз Альтаир стоял на коленях перед другом, братом и соратником. В который раз он молил о прощении, склонив голову и держа в руках край тёмно-синего плаща Малика. В который раз говорил о раскаянье, что наполняет его сердце.       Но Малик не смотрел на него. Он смотрел прямо перед собой, стараясь совладать с эмоциями, взять себя в руки и всё-таки удостоить Альтаира ответом. - Как я могу простить тебя? - сказано было тихо, но надрывисто, с едва скрываемым гневом и обречённостью. – Моё прощение вернёт мне брата?! – сказано много громче прежнего. Малик буквально выплюнул последнее предложение. Альтаир молчал. Ему нечего было ответить. Ничто в этом мире не сможет исправить его ошибки. И он понимал это. - Ничто не вернёт Кадара.       Малик медленно втянул воздух через стиснутые зубы и тяжело выдохнул, пытаясь усмирить эмоции. Упоминание имени брата кольнуло его прямо в сердце, словно кинжал. На глазах снова выступили слёзы, которые никто никогда не увидит, как сейчас не видит их Альтаир. Закрыв глаза и снова тяжело вздохнув, Малик продолжил, по-прежнему смотря перед собой, а не на человека у его ног: - Я никогда не смогу отпустить это, – араб даже не пытался скрыть всю ту боль и отчаянье в своём голосе, что сейчас чувствовал. – Но я прощаю тебя.       Альтаир поднял удивлённые и раскаивающиеся глаза на даи иерусалимского бюро. Малик же не удостоил его взглядом. Он в очередной раз медленно втянул воздух в лёгкие через ноздри, на мгновение зажмурил глаза и прикусил губу, собирая всю свою волю для ответа. Ему понадобилось на это несколько секунд. Несколько секунд, что для Альтаира пронеслись вечностью. - Моё прощенье не вернёт мне брата. – повторил Малик, открыв зажмуренные глаза, всё ещё поблёскивающие от влаги, и продолжил смотреть прямо перед собой, не желая даже взглянуть бывшему другу в глаза. – Но когда придёт время, и ты, как и все рабы Аллаха, покинешь этот мир, Всевышний осудит все твои грехи. Если я не прощу тебя, то в тот момент ты скажешь ему: «Я раскаялся, я молил о прощении, но он не простил». И тогда Аллах смилостивится над тобой. – слово от слова становилось всё более гневным, но даи сделал паузу, вздохнув ещё раз, и на этот раз ему всё-таки удалось более-менее взять себя в руки. – Я никогда не смогу этого забыть. Никогда не смогу это тебе отпустить. Ничто не сможет умалить того пожара в моей душе, что вечным напоминанием останется в моей голове воспоминаниями о Кадаре. Каждый раз, глядя на тебя, я буду в отражении твоих глаз видеть его лицо. Но я даю тебе своё прощение. И пусть оно станет для тебя самым страшным наказанием в этом мире, ибо я оставляю тебя наедине со своей совестью.       У Альтаира сердце перестало биться от этих слов. Он чувствовал это, снизу вверх смотря на лицо Аль-Саифа. Ему было больно от этих слов. Но он знал, что не имеет ни капли права на прощенье. Малик резким движением оставшейся невредимой руки вырвал край плаща из рук Ла-Ахада, так и не взглянув на него, и отправился прочь из своего же кабинета в бюро. Ему нужно было побыть одному. И ему нужно было время. Ему требовалось очень много времени, прежде чем он снова сможет изображать из себя молчаливого и вечно хмурого даи иерусалимского бюро ордена ассассинов.       Альтаир так и остался стоять на коленях посреди комнаты, служившей кабинетом её хозяину, через раз заставляя себя дышать и сердце биться. Тишину комнаты разбил тихий и отрывистый истеричный смех, пробивающийся между попытками через силу вздохнуть сквозь появившийся от слов араба спазм. Это тот самый смех, который бывает от такого простого, но в тоже время такого сложного осознания: «Что же я наделал?».        ***        На рассвете Альтаир уже покинул город Иерусалим, чтобы больше никогда туда не вернуться. Он получил то, что так страстно желал. Он получил прощение от Малика. Оно же было и его благословлением. Но теперь Ла-Ахад носил ад в своём сердце. Ад, в который бросил себя своими собственными руками.