Алая звезда

Написано: 11.05.2014 (11 мая) Писалось под: MIXLA — Hard Creepy hip-hop Instrumental Kashiwa Daisuke — Final Kashiwa Daisuke — Stella Red Stars (оригинал by The Birthday Massacre и разные переделки) Archive — You Make Me Feel (Buku Dub Remix) Third Realm — Love Is The Devil GOATBED — Usui В голове роился бесконечный немой шум. Мизуки просыпался, не помня ничего, и засыпал, не имея в сознании ни единой мысли. Каждый раз, пытаясь подумать о чём-то, вспомнить что-то, он тонул в шуме бесчисленного множества голосов, нашёптывающих и выкрикивающих одно и то же. Только что — Мизуки не мог разобрать. Голоса сливались в одну липкую чёрную массу, обволакивая его. Их навязчивость становилась реальностью Мизуки. Чувствуя, как всё самое важное оседает глубоко в нём и растворяется, исчезает, Мизуки начинал принимать эту реальность. А принимая — сдаваться. Только одна мысль идеей сквозила через шум, сковывающий его, и не позволяла ему окончательно сойти с ума. Идея становилась желанием, желание — целью. Продираясь сквозь чёрную пустоту в его голове, заглушая немые голоса, под закрытыми веками вновь и вновь возникал образ друга. Размытые пятна на месте его лица и рук начинали приобретать очертания, когда Мизуки смотрел в глаза своему застывшему воспоминанию. Его имя, его частые фразы, его голос — всё становилось чётче с каждой минутой очередного пробуждения, дополняя его тусклую реальность и давая надежду на что-то. На выход? На побег? Мизуки верил, что если Аоба присоединится к нему, то всё вернётся на круги своя. Пусть он больше и не знал, как всё изначально было. ⌬⌭⌬ С губ сорвался судорожный выдох, когда он очнулся. Одной частью тела Аоба отчётливо чувствовал холод каменных гладких плит, на которых лежал, — и в ту же самую секунду к нему пришло осознание того, что он полностью раздет. Мурашки побежали по обнажённой коже, ничем не прикрытой; Аоба сглотнул и облизал сухие губы. Он снова вдохнул и выдохнул. Холод словно бы сковал его мысли на какое-то время. И это время — несколько минут — Аоба лежал недвижно, привыкая к внешнему миру, привыкая к ощущениям. Руки и ноги ломило от неудобной позы: он лежал скрюченный, со связанными запястьями и лодыжками, чувствуя изогнутой спиной шероховатость плит пола. Вернее, частью спины, лёжа если не боком, то полубоком. Голова гудела в затылке, отдаваясь тупой болью всякий раз, когда Аоба пытался повести шеей или пошевелить плечами. В пересохшей глотке жутко саднило, и казалось, будто шея онемела изнутри. Странное чувство. А потом Аоба попытался зашевелиться. Все суставы отозвались ноющей болью, но не сильнее той, что была в голове. Сколько он здесь лежал? Несколько часов? Больше? Аоба даже не мог предположить, где это — «здесь». Вокруг — ни звука. Чувство тишины вместе с холодом и запоздало подкатывающим к горлу страхом заставило его оцепенеть, не давая вместе с тем ни единой подсказки, что случилось — и что происходит сейчас. Аоба вдруг понял: он уже с самого начала был напуган. Он ничего не понимал. Связанный по рукам и ногам, он мог лишь шевелить пальцами и вертеть головой. Он не видел того, что его окружало. Он боялся. А неизвестность не отзывалась на его немые вопросы — хоть чьим-нибудь голосом. Хоть чьим-нибудь. «Пожалуйста!..» Он боялся даже разомкнуть губы и позвать на помощь. Да и помог бы кто ему? Аобе пришлось стиснуть крепко зубы, чтобы не был слышен стук. Сердце забилось чаще, забегало, заметалось, точно кролик в клетке, а к горлу подступил комок тошноты, и во рту стало горько. Он завертел головой сильнее, засучил плечами, извиваясь на полу, чтобы хоть как-нибудь сдвинуть повязку, закрывающую глаза. Аобе казалось, что, если он это сделает, ему станет легче. Что, видя, где находится, он сможет трезво думать и отбросит на какое-то время страх. Потому что, кроме панической мысли «Кто-нибудь! Помогите мне!», больше ничего не осталось. Вдруг за его спиной раздался лязг и грохот. Дверь? По звуку он догадался, что из металла. Аоба замер, прислушиваясь и в то же время пытаясь сделать вид, что до сих пор без сознания. — Очнулся. Голос казался знакомым. Но пока трудно было разобрать, да и шаги с шорохом скрадывали остальные звуки. К тому же обладатель голоса говорил полушёпотом, словно не желая, чтобы его узнали раньше времени. Тошнота усилилась. Зачем он кому-то понадобился? Когда он успел нажить себе врагов? В том, что он знал этого человека, Аоба не сомневался. Шаги приближались, пока не остановились на одном уровне с его лицом. Аоба вдохнул и задержал дыхание, а сердце забилось ещё быстрее. Он весь сжался — не стыдясь своей наготы, но боясь неизвестности. Ударят? Или что похуже? Он не знал. Во вновь наступившей тишине Аоба услышал, как человек перед ним сел на корточки. Он убедился в своей догадке, когда слабо ощутимое дыхание зашевелило волосы на его затылке, и съёжился сильнее. — Аоба. И в тот же момент отчаянно бившееся сердце ухнуло вниз. Аоба невольно резко дёрнул головой в сторону источника голоса, пытаясь приподняться, но упал обратно. — Мизуки!.. Он вдохнул больше воздуха в лёгкие, не зная, смеяться или плакать. Облегчение и неуверенная радость вскружили голову: Аоба хрипло рассмеялся, а в носу засвербело, и защипало глаза от подкатывающих слёз. — Мизуки, быстрее! Развяжи меня! Скажи ему кто-нибудь, что он окажется в подобной ситуации, Аоба бы не поверил. Это слишком жалко, слишком постыдно для него. Но сейчас, именно сейчас, он чувствовал, что не пожелал бы встретить никого другого, кроме Мизуки. До сих пор не зная, кому такое могло понадобиться, пока Аоба думал лишь об одном: выбраться скорее отсюда. Голос Мизуки отозвался странной усмешкой: — Торопиться уже некуда. Да-а, не думал, что когда-нибудь увижу тебя таким… — Мне не до шуток!.. — голос сорвался на крик. Паника смешалась со злостью, но и стала сильнее. Что с Мизуки? Почему он медлит? — Мизуки… Развяжи меня. Ледяные пальцы Мизуки коснулись его висков, потом скользнули к затылку. Задрожав от неприятной щекотки, холодком пробежавшей по его волосам, Аоба почувствовал, как через несколько секунд полоска ткани съехала ниже. Покрутив головой, пока повязка не сползла к самой шее, он, наконец, открыл глаза. — Мизуки!.. Не сдержав радостной улыбки, Аоба было вновь дёрнулся к нему, однако верёвки его держали крепко. — Подожди, Аоба, — в голосе Мизуки слышалась нотка раздражения. Он задержался ладонью на щеке Аобы, наклоняясь к нему ниже. — Если ты ещё не понял — проясню ситуацию. Причина, по которой ты здесь, — это я. Застывшая улыбка на лице Аобы исчезла. Он взволнованно смотрел в глаза Мизуки, блеск которых тонул в полумраке комнаты, но не мог определить взгляд, которым друг смотрел на него. — Мне подумалось… что было бы неплохо, если бы ты вступил в мою команду. Но ты же не соглашаешься. Сколько бы раз тебе ни предлагали, ты… никогда не соглашаешься. На последних словах голос Мизуки дрогнул, а губы искривились в усмешке. Вместе с выдохом сорвался колкий смешок. Осознание реальности подходило постепенно, разрываясь в диссонансе между неверием Аобы и тем, что он знал раньше. Точнее, тем Мизуки, которого он знал до настоящего момента. Рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы, но Аоба был не в силах сказать хоть что-нибудь. Он не понимал. Он до сих пор не понимал, что происходит. — Нет, постой… подожди. Мизуки, ты ведь не… — нелепое бормотание затерялось в ставшем громче смехе Мизуки. — Сколько же в тебе доверия, Аоба… Он поднялся, поворачиваясь к Аобе спиной, а потом пошёл обратно к двери. Или… нет, он остановился у кресла, стоящего рядом с дверью. Привыкая к темноте, Аоба ещё не сумел разглядеть полностью то, что находилось вокруг него. Он понял по крайней мере одно: в этой комнате не было ни окон, ни какой-нибудь мебели, за исключением кресла и, кажется, стола. Просто пустое помещение, сковывающее его мраком и холодом. Как клетка — зверя. В груди всё сжалось. Этого не может быть. Слишком реально для сна… но чересчур фантастично для реальности. — Что с тобой произошло? — тихие слова эхом отразились от стен безмолвной темницы. Мизуки усмехнулся: — Я стал бессмертным, Аоба. — Бессмертным? — Посмотри же. Он щёлкнул пальцами, и один из парней, которые зашли в комнату вместе с ним, включил свет. Аоба зажмурился. — Быстрее. Смотри на меня. Не имея возможности потереть заслезившиеся глаза, Аоба, перетерпев, открыл один, пытаясь понять, на что ему указывал Мизуки. Склонив голову набок, подавшись затылком назад, друг внимательно следил за его реакцией, ухмыляясь. И тут… Холод, казалось, на секунду стал сильнее. Метка DryJuice пропала. На её месте грубыми, небрежными штрихами шла непрерывная чёрная полоса. И по ней — искусно выбитое сердце с нимбом и примитивными электронными крыльями. Перед глазами всплыла картинка с улицами, стены и тротуары которой были сплошь изуродованы этим сердцем. Везде — чёрные смоляные всполохи и метки другой команды. Кровь на ступенях лестницы, где он всегда раньше встречался с Мизуки. Следы от подошв ботинок, разбросанные куски булыжника, палки и битое стекло. Закат самой огромной команды рибстеров, их борьба до последнего. Голова закружилась. — Morphine… Мизуки не отрывал от него взгляда. Торжественная улыбка, столь несвойственная старому Мизуки, приподняла уголки его губ вверх. Скулы неестественно напряглись, а брови сузились к переносице, когда он, наконец, вновь подал голос: — Хочешь знать, что происходит, Аоба? — ему не ответили, но Мизуки и не требовал ответа. — Тогда послушай меня. Потому что в этом есть и твоя вина. ⌬⌭⌬ «DryJuice стали богами, возродившись в членов Morphine». Мизуки был совершенно искренне убеждён в этом, как и в том, что Аоба должен принять его предложение присоединиться к ним. Рука об руку, они смогли бы идти вперёд вместе, уничтожая другие команды рибстеров, а потом бы подмяли под себя и тех, кто переметнулся в Райм. Так оно и будет: слава Morphine вновь обежит весь Старый город, и никто не сможет встать с колен, чтобы противостоять им. Мечта Мизуки воплотится в вечную реальность. Morphine не требовались тесные узы между её членами, как было в DryJuice. Здесь никто никого не воспринимал как вторую семью. Здесь — связь намного крепче. Идеальная команда — и её бессменный лидер. Правда, Аоба не разделял убеждения Мизуки. — Ни за что! В глазах Аобы застыл страх, почти ужас, однако он, не раздумывая, отказался. Вот только Мизуки предугадал подобный поворот событий. Более того, он знал, как сломить упрямство друга. — Это так похоже на тебя, Аоба, — рассмеялся Мизуки, откидываясь на спинку кресла. Он был почти рад, что Аоба не изменился. Но и раздражён. — Только не думай, будто на этот раз у тебя есть выбор. Ты станешь членом Morphine, хочешь ты того или нет! — Мизуки! Аоба зло смотрел на приближающегося к нему парня, которому Мизуки махнул рукой, отдавая приказ. Раньше приходилось проговаривать любое мелкое распоряжение, но сейчас его понимали с полуслова, а порой и слова не требовались. — Мизуки!.. Остановись, ты же так никогда не думал! — Но я никогда и не был так близок к мечте! В порыве ярости Мизуки вскочил на ноги. Вдруг голову мотнуло в сторону, и он, низко опустив её и зажмурившись, прижал ладони к ушам. Исчезнув на несколько часов утром, шум внутри него вновь нарастал, заглушая все звуки извне. Мизуки затошнило. С силой закусив губу, он смутно почувствовал во рту привкус крови. Голоса не умолкали. Голоса становились громче. Эти безмолвные голоса сводили его с ума. Вдруг что-то упало на пол. Шлёп. Шлёп. Противный влажный звук заставил задрожавшего Мизуки взглянуть вниз, на испачканные чёрным шумом каменные плиты. Слова, переполнявшие его голову, вытекали из ушей. Иероглифы извивались на полу, точно слизни, то шепча что-то, то начиная кричать. — Ааа… Аааааа! Отвернувшись, оперевшись рукой на стену перед собой, Мизуки согнулся пополам, и его вывернуло. Вместе с остатками скудного завтрака на пол упало ещё несколько чужих слов и фраз. Они орали громче, они визжали и ревели. Шипели и скрипели. Шлёп. Шлёп. Шлёп. И, дёргаясь, вздрагивая, ползли к кроссовкам Мизуки, пытаясь по ним залезть на него. Один из иероглифов скользнул под штанину. — Ааааа! Нет, прекратите!.. Голоса кричали — и он не слышал их. Ни одного. Безмолвная тишина сковала его, отобрав одно из пяти чувств. Шатаясь, Мизуки дошагал до двери и открыл её. Ему нужно отдохнуть — и тогда всё пройдёт. А пока не думать. Не вспоминать и пытаться не слышать. — Мизуки!.. ⌬⌭⌬ Трип и Вирус неплохо позаботились о нём. Здесь, на временной базе Morphine, он ни в чём не нуждался, и думать забыв о доме. Мизуки не брался говорить обо всей команде, не зная наверняка, где каждый из них сейчас живёт и как, — ему хватало того, что он их видел неизменно идущими за ним. С осунувшимися бледными лицами, с синяками под глазами, они ни разу не жаловались на усталость или что-либо ещё — ни один из них. Словно бы все, наконец, поняли путь Мизуки. И все они пройдут этот путь до конца. Не хватало только одного члена в их команде — Аобы. Он должен стать выше остальных, подняться на одну ступеньку с Мизуки, чтобы поддержать его. Мизуки не собирался заставлять Аобу, вовсе нет. Но постойте, не так ли поступают друзья? Жертва Аобы оправдана их дружбой и мечтой Мизуки — с самого начала. А потому Мизуки собирался сломить его упрямство — любым способом. Мысли иногда сбивались чёрным шумом. Смолисто-чёрные слова напоминали о себе шлёпаньем и визгами — как и прежде, немыми, и Мизуки не понимал, ощущает ли он звуки своего воспалённого мечтой разума другими органами чувств или выдумывает их? Вся комната — не только его голова — теперь полнилась ими. Узкое окошко на стене напротив залепили кандзи, закрывая собой свет с улицы. Но Мизуки мог предположить, что сейчас поздний вечер. Уже второго дня? Или третьего? Какая-то часть событий выпадала из его воспоминаний, поэтому он путался во времени. Но вряд ли их команда находилась здесь больше недели. Скорее — меньше. А Аоба? Около суток. Мизуки хмыкнул. Для Аобы столь короткого промежутка времени недостаточно, чтобы сдаться, что бы с ним ни сделали. Эта черта бесила и восхищала Мизуки одновременно. Однако, даже увлечённый исполнением своей мечты, он понимал: Аобе нужна передышка. Мизуки резко поднялся, скидывая с себя полумёртвые иероглифы. Скукожившись, словно сухие листья, они ещё дрожали, но не более того. Шум в голове почти полностью угас. Он быстро вышел в коридор. Коридоры базы, длинные и широкие, казались идеальной проекцией улиц, где раньше собирались DryJuice. С потолков тускло светили старые плафонные лампы, на стенах среди свисавших мотками проводов тянулись бесконечными змеями трубы. Облупившаяся краска и штукатурка была небрежно сметена в углы вместе с прочей пылью. Но при этом — ничего лишнего. Ни людей, ни ярких вывесок магазинов и баров, ни, тем более, неба, которого ему хватало кусками, видными через окна нескольких комнат. Никто не хотел сбежать, потому что и сбегать было некуда. Мизуки желал бы здесь жить вместе со всей командой, будь у него такая возможность. Нужная дверь виднелась уже в конце коридора, когда он услышал едва различимые глухие стоны и вскрики. Прибавив шагу, Мизуки заметил, что забыл закрыть за собой, уходя. И конечно, никто не сделал это за него, не получив соответствующего приказа. Словно тупые марионетки!.. Не то чтобы на базу могла попасть крыса — Мизуки просто не хотел неприятностей. Сейчас любая оплошность перевернула бы всё, что он с таким трудом выстраивал. Потому, почти влетев в комнату, он громко рыкнул: — Все — вон! Завтра встречаемся у ворот по плану в назначенное время. За его спиной меньше чем через минуту раздался лязг. Никто не спорил, не сказал ни слова — все просто исполнили его приказ. Мизуки на всякий случай запер дверь изнутри, опустив засов, и вновь повернулся к Аобе. На бледной коже, казавшейся сейчас почти серой, не осталось ни единого живого места. На запястьях и лодыжках она истёрлась и кровоточила — похоже, Аоба не раз пытался вырваться. Спина и бока были разукрашены синяками, а руки и ноги — вдогонку к синякам испещрены мелкими порезами от ножей. Как Мизуки и велел, его парни били не в полную силу — так, чтобы следы от побоев не оставили впоследствии шрамов. Так, чтобы Аоба находился всё это время в сознании. Но «всё это время» — больше шести часов точно, которые ему приходилось терпеть непрерывные удары, не имея возможности ни ответить, ни закрыться. Мизуки жадно разглядывал каждый кусочек его тела, подойдя ближе и присев рядом. Сейчас он совершенно точно убедился, что кожа у Аобы чувствительная и нежная, как у девушки, но это делало его только прекраснее. С синих искусанных губ срывались частые, рваные выдохи, а иногда — шипение и совсем тихие стоны. Но глаза Аобы, вопреки ожиданиям Мизуки, были плотно зажмурены. Он ожидал увидеть там злость, ярость, быть может, даже ненависть, чтобы убедиться в очередной раз: этот человек так просто не сдастся. Однако Аоба, похоже, не желал смотреть на него. — Открой глаза, — громко сказал Мизуки, дотронувшись пальцами до щеки друга. Потом обхватил ими подбородок и резко дёрнул вверх. — Сейчас же! Аоба скривил губы, словно собираясь расплакаться, однако глаза открыл. Страха в них больше не было, но не было и злости. Судорожно вздохнув, Аоба спросил тихо: — Где бабушка? — и голос его на этот раз был твёрд. — Что? — Мизуки скорчил недоумённую гримасу, не понимая, к чему тот клонит. — Где моя бабушка? — повторил Аоба. — Твои… люди схватили меня, когда я пытался её найти. Дома никого больше не было. Где она? — Ха… ха-ха-ха-ха! Бабушка? Ты в таком положении и всё ещё думаешь о ней?! Мизуки поднялся на ноги; их взгляды по-прежнему были устремлены друг на друга. Он покачал головой: — Я не знаю. Твоя старуха понадобилась кое-кому другому, а это уже не моё дело. Она жива, но советую тебе забыть про неё. В глазах Аобы мелькнул испуг. Он было открыл рот для очередного глупого вопроса, когда Мизуки пнул его в живот. Аоба закашлялся, жмурясь и пытаясь укрыться от последующего удара, но любая его попытка вызывала лишь презрительную жалость у Мизуки. — Ты меня, — ещё удар, уже сильнее, — бесишь. Постоянно думаешь о других, говоришь о других… — ещё два удара, один — в лицо. Из носа хлынула кровь. Аоба, стиснув зубы, застонал. — Да только не обо мне! Коджаку! — удар по рёбрам. Аобу мотнуло в сторону. — Бабушка! — снова, но теперь послышался вскрик. — Менеджер! Даже те мелкие дети рядом с твоим магазином! Акушима!.. Он остановился. Аоба неровно, с тонкими всхрипами дышал, вздрагивая. Его длинные волосы спутались, а пара прядей упала на лицо, пачкаясь в крови. Мизуки обратил внимание на его глаза: свет в них потускнел, и взгляд будто больше ничего не выражал. Он надеялся, что ему показалось. Аоба не мог так просто сдаться. Желая сломить Аобу, Мизуки вместе с тем хотел как можно дольше наслаждаться его борьбой. — Неужели ты всегда так думал… Мизуки? — А-а? Я не слышу, что ты там бормочешь. Усмехаясь, он вдруг схватил Аобу за волосы и потянул за них. В следующий миг стены, казалось, задрожали от несдерживаемого крика. Словно бы и не стерпев множества ударов прежде, Аоба извивался в его руках, пытаясь избавиться от невыносимой боли. Да разве это нормально для человека? Мизуки и представить не мог, что испытывает его друг. Но поэтому он никогда раньше не выходил за те рамки, которые определил для себя в общении с Аобой. До настоящего момента. — Говори громче, Аоба. Здесь тебя всё равно больше никто не услышит. — Отпусти… ме… кха! Мизуки! Все его лицо исказилось болью, и вдруг на ум Мизуки пришла занятная идея. Швырнув Аобу обратно на пол, он начал рыться по карманам, ища нож. Лезвие слабо блеснуло в свете единственной в комнате лампы. Глаза Аобы расширились в страхе; он инстинктивно, даже зная наверняка, что не сбежит, попытался отползти. Мизуки перехватил его и перевернул на живот, садясь сверху. — Знаешь, Аоба… Мне всегда было интересно, есть ли на свете человек, похожий на тебя. Равно в такой же мере думающий о других, но в упор не видящий людей, которые думают о нём, и совершенно беспечный. — Но ты тоже думал о других! Всегда, Мизуки! — Замолчи уже! Намотав одну из синих прядей на кулак, Мизуки с силой дёрнул её на себя, а потом взмахнул рукой с зажатым в ней ножом. Лезвие прочертило линию в воздухе, замедлившись на долю секунды у волос Аобы. Мгновение — и крик, прервавшийся на судорожный вздох, превратился в истошный вопль. Аоба дёрнулся так сильно, что чуть не скинул с себя Мизуки, а потом обмяк. Однако оставался в сознании: с губ срывались громкие всхлипы, и всё его тело била крупная дрожь. — Неужели… — Мизуки, словно околдованный, смотрел на друга. Он и не полагал, что боль может оказаться настолько сильной, и одно осознание этого разожгло в нём большее желание повторить пытку. — Ха… ха-ха-ха! Аоба… Жар охватил его голову, стеснил грудь и скрутил низ живота. Мизуки лёг поверх Аобы, приблизив губы к самому его уху и выдохнув. — Мизуки… — Аоба заплакал. Сердце Мизуки ёкнуло, и слова, которые он хотел сказать, застряли в глотке. Краем глаза он увидел подползающее к лицу Аобы мёртвое кандзи. Ещё несколько зашелестело, шлёпаясь на пол. Странно, но Мизуки почти не замечал шум, накативший на него новым приступом. Слов-клякс становилось всё больше. Они шуршали и скрипели — и ползли к Аобе, пытаясь прилипнуть к нему, сожрать его. Мизуки в ужасе раскрыл рот и закричал: — Уходите! Прочь! Прочь отсюда, все! Они хотели забрать Аобу. Раньше они никем не интересовались, кроме самого Мизуки, но теперь… — Прочь! Он воткнул нож в один из иероглифов, и тот зашипел, растворяясь в воздухе. Ему вдруг подумалось: нельзя, чтобы кто-нибудь увидел Аобу. Необязательно его делать одним из членов Morphine. О нет, Аоба прекрасен и без этого. Не походя ни на одного из людей, Аоба казался если не ангелом, то упавшей звездой. Омрачённый мыслями о других, несвободный, он угасал, его свет тускнел в этом гиблом месте. Но если избавить Аобу от лишних мыслей и заставить думать только о нём, о Мизуки, если подчинить его только себе, то звезда вновь засияет. Если лишить его нужды смотреть на остальных людей, на их проблемы, то Аоба будет счастлив. Мизуки сделает его счастливым. — Не смотри на них. Не смотри, слышишь? Он зажал ладонью глаза Аобы. Чёрные кляксы-иероглифы заплясали у его рук, но подступать ближе не смели. — Я не отдам тебя им. ⌬⌭⌬ Ещё в начале пути возрождения DryJuice Аоба стал членом Morphine. В день, когда его похитили, Мизуки позаботился об этом прежде, чем он успел очнуться. Странно только, что повязку на шее Аоба обнаружил намного позже. Через… день? Может, через два. Он с трудом мог вспомнить первую неделю своего пребывания здесь. Но реальность оказалась такова, что Аоба ничего не делал для Morphine. Словно невидимое — или попросту незначительное — звено в цепи жизни, он больше не существовал ни для кого. Кроме Мизуки. Каждый день начинался с Мизуки и заканчивался Мизуки. Мизуки приносил ему еду и смену чистой одежды и белья. Мизуки помогал ему принимать ванну и ходить в туалет. Мизуки укладывал его спать вечером и поднимал утром. Мизуки разговаривал с ним, рассеивая одиночество. Мизуки напевал ему одни и те же грустные песни. Аоба мог бы сделать большую часть из этих вещей самостоятельно, но Мизуки не позволял ему. Словно бы хотел сделать всё его существование зависимым только от него, от Мизуки. Дни в таком существовании рассыпались на долгие часы, а часы — на бесконечные минуты. Оставаясь один, Аоба сидел в углу кровати, прижавшись спиной к стене, и смотрел в точку перед собой. Он пытался не сдаваться. Но он и не знал, что делать. Вначале он кричал. Ещё тогда Аобе казалось, что он сошёл с ума. Постоянная тишина, а если не она, то голос Мизуки. Его смех, его отчаянные вскрики, его насмешки, его злой шёпот. Постоянный мрак, а если не он, то яркая лампочка с потолка, от которой Аоба хотел бы спрятаться. Резкий свет бил в глаза, начинающие привыкать к долгой темноте. Постоянно одни и те же стены, без единого окошка или хоть узенькой щёлки в стене, которая бы могла соединить его с реальным миром. А если не они… А если не они, Аоба застывал на одном месте и начинал вспоминать прошлое. В такие моменты он прекращал двигаться и даже реже дышал, выпадая из реальности. Воспоминания превращались в галлюцинации, а те переходили во сны, и Аоба пытался поймать каждую свободную минутку, чтобы подремать. Иногда он, приподнявшись на цыпочки и прижавшись ухом к вентиляционной решётке, мог услышать чужие голоса. Но это случалось редко, и кричать в надежде на то, что услышат, тоже не имело смысла. Аоба уже научился тому, что отсюда нет выхода. И пусть поздно, но он признал простую и страшную истину: это место было мертво. Увидев ещё несколько раз лица людей из Morphine, их пустые глаза, Аоба сдался, потеряв последний шанс на побег. После, сдавшись и перестав кричать, он решил попробовать обмануть Мизуки. Склонить перед ним голову, притвориться, что больше не против своей новой жизни. Хотя многих усилий стоило не испугаться, не поддаться панике и животному ужасу. Не впасть в истерику, застыв в воспоминаниях и потом вернувшись в свою клетку из четырёх голых стен и кровати. Когда Мизуки покидал его, Аоба, выждав сколько-нибудь минут, утыкался в подушку лицом и плакал. Надежды почти не было. Любой неверный шаг — и даже еле осязаемая её кроха исчезнет. Как же он боялся тогда ошибиться… А потом ошибся. Оступился, поторопившись, — и встретился с тем Мизуки, которого бы пожелал не знать. Вздрогнув, Аоба медленно поднял руку и коснулся пальцами затылка. Тонкая прядка волос чуть правее места, которого он дотронулся, спадала на плечо. Остальные были криво срезаны Мизуки. Аоба ошибся ещё с самого начала, когда пытался сопротивляться. Пытался думать, что он сможет — нет, что ему стоит отсюда бежать. Убедил ли он себя в этой мысли или действительно теперь думал так, Аоба не смог бы сказать и наверняка. Главное, что было легче. Холод сковывал его мышцы, сводил скулы. Аоба не знал точно, холод ли то был или страх. Или чувство одиночества?.. Дрожа, он закутался в одеяло сильнее, подогнув ноги. Не хотелось даже думать. Аоба давно определил для себя ту реальность, которую Мизуки насильно воссоздал для него. Другой жизни больше не было. И поэтому он принял Мизуки. Выбросив всё лишнее из головы, Аоба стал думать только о нём. Возможно, так Мизуки удастся исполнить свою мечту. Иногда лишь приходилось напоминать самому себе об этом. — Мизу… ки. ⌬⌭⌬ Сколько бы себя Мизуки ни обманывал, Аоба угасал с каждой новой минутой своего заточения. Он делал всё — даже то, о чём Мизуки не думал, но мог бы захотеть, — однако этого было мало. Этого не хватало больше, чем воздуха бабочке, запертой в банке. Вот только почему именно он чувствовал себя бабочкой? — Быстрее. Аоба… Пальцы неторопливо впутались в мягкие пряди на макушке Аобы и грубо дёрнули вверх, а потом так же небрежно надавили на затылок, заставляя ускорить темп. Мизуки непроизвольно вскинул бёдра в попытке угнаться за нарастающей волной наслаждения, даже когда услышал сдавленный кашель и громкое мычание. — Заткнись. О боже, да… Аоба… Аоба… Мизуки с жадной любовью повторял его имя снова и снова, уже перевернувшись на бок, чтобы полностью взять контроль в свои руки и начать грубо трахать его в рот. Аоба несколько секунд извивался, пытаясь сопротивляться, но после очередного толчка в горло зажмурился, словно от удара, — и расслабился. По красным щекам и скулам стекали слёзы, с подбородка на подушку капала слюна, которую Аоба не успевал, да и не мог уже сглатывать. Но для Мизуки не было картины прекрасней этой. Любуясь его наморщённым лбом, трепещущими ресницами, напряжёнными бровями и слушая стоны, прерывистые выдохи через нос, Мизуки чувствовал, как жар внутри нарастает. Аоба и сам ласкал себя в такие моменты, а это почти сводило Мизуки с ума. Аоба полностью отдавался желанию. Аоба всем своим телом и душой отдавался желаниям Мизуки, всему Мизуки. — Ао… ба!.. Он отстранился, хватая губами воздух, и быстро задвигал рукой. Аоба закончил на полминуты позже него и раскинулся на подушках, тяжело дыша. Его веки были плотно зажмурены. На ресницах, губах, подбородке блестели полупрозрачные капли. Колеблясь, Мизуки провёл по его щеке ладонью и наклонился, но замер в паре миллиметрах от лица Аобы. — Не смотри на них. Не вздумай. В голосе Мизуки звенел отчётливый страх. Немой чернильный шум следовал за ним по пятам везде, неотступно, опутывая густой сетью мёртвых иероглифов стены, дома, улицы. Людей, мебель, вещи. Уродливые иероглифы липли ко всему, что дышало или могло жить. Шлёп. Шлёп. Они кричали, вопили, шептали, пели и плакали. Они пытались напомнить ему о чём-то, что он давно забыл. Они почему-то больше не трогали Аобу. Возможно, Аоба и вправду был упавшей звездой. И падшей — в его руках. Пусть в их связи не было спасения ни одному из них, Мизуки чувствовал: он умрёт без Аобы. Прижав тонкое, исхудавшее тело тесно к себе, он случайно бросил взгляд в зеркало напротив. В его глазах не осталось ничего, кроме черноты. Шум сжирал его изнутри, заполняя пустоту собой же, выедая все воспоминания и привязанности Мизуки — превращая его в живого мертвеца. Обнимая Аобу крепче и стискивая зубы, Мизуки думал: кого или что ему винить за то, что произошло с ним? Надежда на спасение давно была развеяна, ещё до перерождения DryJuice. А может, все шансы исчезли и в день, когда он согласился на предложение тех двоих. Их имена Мизуки уже бы и не вспомнил. В этой комнате-темнице они с Аобой, возможно, так и проведут остаток своей жизни. Живой труп и погасшая звезда. Глаза защипало — и вдруг собственное отражение перед Мизуки поплыло. Он зажмурился. Интересно, Аоба видел его таким же? Заглядывая ему в глаза, он видел ту же черноту?