Позор побеждённому

      Трибуны ревут и стонут от восторга. Диктатор в своей ложе, украшенной живыми цветами и белыми шёлковыми полотнищами, цедит воду со льдом и наблюдает за беснующимся плебсом. Ничего, кроме презрения, эти животные не вызывают. Пошлые примитивные зрелища — единственное, что их возбуждает. Кровь, насилие, секс и смерть. Диктатор кривит рот и делает отмашку слабой мягкой рукой. Распорядитель подаёт знак утомлённым трубачам, и они дружно прикладываются к своим медным горнам, заглушая безумные крики толпы нестройной мелодией. Трибуны стихают в ожидании нового зрелища. Чем ещё их сегодня побалуют? Кровь? Секс? Смерть?       На залитую солнцем арену выводят двух мужчин в доспехах и железных шлемах. Они приблизительно равны по росту и сложению. Оба не вояки. Белые руки и ноги, не скрытые кожаными доспехами, стройны и изящны, но годятся для любви или лёгкого труда — никак не для гладиаторских боёв. Рабы, надоевшие своим хозяевам? Юноши из благородных семейств, преступившие закон? Пленники, привезённые из дальних краёв? Какая разница. Они отданы на потеху толпе, а боги отвернулись от них.       Оба вооружены острыми мечами и маленькими деревянными щитами. Они не спешат начинать бой, пока мастер не щёлкает звонко хлыстом по песку в опасной близости от их босых ног. И тогда боец с синим плюмажем на шлеме делает первый неловкий выпад. Второму гладиатору, на чьём шлеме красуется алый гребень, удаётся отразить удар, и смазанно-негромкий звон мечей вызывает насмешливые крики с трибун: — Давай, трус! Будь мужчиной или умри! И словно подстёгнутый этим криком, боец с алым гребнем переходит в наступление. Он атакует синий плюмаж, широко взмахивая сверкающим мечом, и эти выпады выглядели бы эффектными, если бы не были настолько беспорядочными. Пока он бесцельно машет мечом и потеет под беспощадным солнцем, синему плюмажу удаётся прикоснуться к его бедру острым кончиком меча и оставить едва заметный разрез, который на глазах улюлюкающей толпы вдруг раскрывается, выпуская поток красного, тёплого, живого. Гладиатор замирает, заворожённо наблюдая, как поток обтекает его хрупкое колено, и получает невообразимо звонкий удар по голове. Его подкидывает и швыряет на горячий песок арены, и переворачивает ещё дважды в кроваво-песчаном вихре, а публика вскакивает со своих мест, орёт что-то неразличимое и аплодирует победителю. Тот растерян, меч висит в дрожащей руке, но он счастлив, что может уйти в прохладное подземелье театра и сбросить тяжёлые доспехи, пропитанные кровью и потом тех несчастных, которых выводили на арену до него.       Мастер подходит к лежащему гладиатору и снимает шлем с алым гребнем. Публика ахает, когда по запачканному красным песку рассыпаются светлые кудри. Девка? Публика заходится в шутках и хохоте. Мастер поворачивает лицо, скрытое чёрной полумаской, в сторону диктаторской ложи и ждёт знак. Диктатор, несколько заинтересованный и даже немного возбуждённый, предусмотрительно спрятанный от взоров плебеев под белыми полотнами, высовывает руку из шёлкового укрытия и даёт знак продолжать. Мастер рывком поднимает бойца и устраивает в руках своих помощников. Поднимает склонённую голову проигравшего и показывает народу его лицо. Молодой мужчина. Губы напрочь разбиты и кровоточат, глаза и волосы слишком светлые для местного уроженца — значит, пленник, раб из далёких провинций. Помощники расстёгивают ремни доспехов и открывают белую грудь, достаточно крепкую и широкую, но натёртые грубой шершавой кожей соски такие красные и припухшие, что зрители насмешливо требуют снять набедренную повязку, прежде чем сделать поверженному бойцу традиционное предложение. Мастер разматывает ткань и обнажает узкие юношеские бёдра с членом, свисающим из золотистого пушка. Парень в полуобморочном состоянии от потери крови, и мастер спешит задать главный вопрос: — Позор или смерть? Крики с трибун ненадолго стихают, всем хочется услышать, что скажет побеждённый, но тот молчит. И только мастер читает по его разбитым губам слово «смерть». Поднимает руками белокурую голову и шепчет: — Скажи «позор» и останешься жить. Я не причиню тебе вреда, не сделаю инвалидом, доверься мне. Светло-серый взгляд фокусируется на прорезях чёрной маски, не различая глаз мастера. Но в тихом шёпоте парень слышит нечто, что заставляет его разлепить губы и выдохнуть: — Позор мне. Мастер ловко вставляет в его ноздрю костяную трубочку и вдувает что-то острое, словно жгучий перец, который неожиданно расцветает в голове бойца великолепным белым одурманивающим цветком. Парень откидывается на руки помощников, а на арену уже спешит врач с лекарствами, бинтами и прохладной водой для омовения.       Он возвращается в раскалённую реальность привязанным к столбу. Руки больно заведены за спину, поперёк груди и живота тянется веревочное кружево узлов. Пальцами широко разведённых ног он опирается на деревянные подставки. Рана на бедре не болит. Член напряжён. Парень шальным взглядом обводит трибуны и будто сквозь толстое покрывало слышит бесноватые вопли зрителей. Останавливается на диктаторской ложе, замечая смутный силуэт у самого парапета. Диктатор наслаждается стоя. Связанный умоляюще смотрит на мастера, но не видит на бесстрастном лице, скрытом полумаской, ни сочувствия, ни поддержки, а только спокойную готовность начать процедуру.       Мастер капает на руку маслом и прикасается сильными пальцами к головке. Связанный дёргается, как от удара хлыстом, и понимает, что не способен сопротивляться желанию. Белый цветок теперь жёлтый и цветёт в его солнечном сплетении, заставляя стремиться к руке мастера, как к единственному в мире счастью. Скользкие пальцы растирают набухшую головку, проезжаясь по натянутой уздечке и ныряя ногтем в приоткрывшийся канал. Парень встряхивает головой, чтобы закрыться от похотливых взглядов зрителей, но мастер рукояткой хлыста отводит кудрявые пряди от порозовевшего лица и говорит: — Не сдерживайся. И, словно ему требовалось разрешение, боец начинает стонать. Слишком пошло, но он не в силах заткнуться. Пальцы скользят вверх-вниз, вверх-вниз, сначала медленно и ласково, затем всё быстрее и резче. — Да, да, да, — он дышит так, что верёвки больно врезаются в тело, а живот ходит ходуном. Ладонь мастера делает умелое сальто и захватывает член иначе, ложится пальцами на основание. Парень рвётся: — Да, пожалуйста, да! Все слышат это жалобное «пожалуйста», вскакивают и аплодируют. Многие мастурбируют под складками одежд. У парня дрожат ноги, но он отчаянно тянется к жёсткой руке. Когда оргазм ощутимо близок, мастер отнимает руку, а парень орёт: «Нет! Вернись! Пожалуйста!» — и долбится блестящим от масла членом в пустоту. Зрители хохочут и в восхищении топают ногами. Мастер тыкает хлыстом в судорожно вздрагивающий живот и тихо приказывает: — Успокойся. Парень пытается контролировать дыхание, стараясь расслабиться на трясущихся от слабости ногах. Но тут мастер небрежно и походя всовывает руку между расставленных бёдер и ощупывает сжатое отверстие. Он просто проверяет, с чем ему придётся работать. Скулы связанного начинают гореть ярче запёкшейся на губах крови. Смазанный палец легко проникает глубоко внутрь и ощупывает стенки. Мастер удовлетворён проверкой: этот боец не будет шокирован проникновением. Обоим проще. Он делает знак помощникам, и те начинают развязывать одни верёвки и связывать другие, плетя затейливую сеть вокруг обнажённого тела.       Когда руки крепко примотаны к спине, а ноги согнуты и связаны так, что пятки вжимаются в ягодицы, мастер подходит близко к непонимающим ошарашенным глазам и говорит: — Я завяжу тебе глаза и рот. Поверь, для тебя так будет лучше, — и светлая голова кивает в ответ. Мастер, заботливо приоткрывая вспухшие раскровяненные губы, вставляет между зубов деревянную палочку и крепко фиксирует её ремнями. Затем дарит мимолётную улыбку и тщательно завязывает серые глаза чёрной повязкой. Парень всем телом повисает на верёвках. Чувствует, как его подтягивают спиной вверх, и он вращается горизонтально, демонстрируя голый зад всему театру. Его член эрегирован так сильно, что даже в странно-перевёрнутой позе прижимается к животу. Это действие дурманного цветка, который уже не жёлтый, и не в солнечном сплетении. Бутон становится ярко-красным, огненным, и растёт внутри тела прямо из той точки, которую задел, проверяя анус, умелый мастер. Бутон набухает, распирает изнутри и жадно требует внимания. Это пугает, как и крики толпы. Но пока всего лишь палец снова исследует горячую тесноту, двигаясь под разными углами, примериваясь и пробуя. Это совсем не эротическое исследование. Мастер по-деловому груб и практичен, от чего парень ощущает себя не просто рабом, а неживой куклой, и по каким-то причинам именно это ощущение разрывает его внутренности нестерпимым жаром и похотью. Вращение на верёвках кружит голову, заставляя терять ориентацию в пространстве. Капельки пота стекают по спине и скапливаются в ложбинке на пояснице. Шлепок по заднице вызывает стон удовольствия. Мастер прав — стонать с палкой в зубах удобнее. Не так стыдно.       Внезапно ягодицу обжигает многохвостая плётка. Удар лёгкий, но от неожиданности связанный вздрагивает и бьётся в переплетении верёвок. Ещё удар, более сильный и точный — по другой половинке. Кожа начинает гореть, но это горение такое сладострастное, что парень осознаёт, что может кончить. Он подставляется под плётку, выпячивая зад, насколько это возможно. Мысленно заклинает: «Ещё, пожалуйста», и мастер словно слышит его. Удар ложится между ягодиц и несколько тонких кожаных полосок проезжаются по нежной коже розового входа. Под веками завязанных глаз вспыхивают и гаснут звёзды. Нужно больше звёзд. Красный цветок в заднице требует целого звездопада. И получает его. Плётка хлещет по ягодицам, внутренней стороне распяленных бёдер, обжигает промежность и болезненно вздыбившийся член, и каждый её взмах приносит удивительно сладкую боль, которая орошает не только кончик члена вязкой каплей, но и чёрную ткань повязки — слезами.       Потерянный, ослеплённый, перевозбуждённый, истомлённый, обесчещенный, парень висит, вращаясь на верёвках, в центре маленькой арены на виду у веселящейся публики. Но, к счастью своему, он уже не здесь, не под безжалостным солнцем безжалостной империи. Он проваливается в голубой волшебный мир, где прохладные лианы скользят по жаждущему телу, а пульсирующий цветок ласкает внутренности своими бархатными лепестками. Боли не существует. Мастер проявляет неожиданную доброту, незаметно обливая маслом рукоятку плётки. Закруглённая и толстая, как орган мифического великана, она не повреждает нежный вход, когда протискивается к центру ощущений молодого мужчины. Мастер следит и аккуратно раздвигает кожу, не желая причинить неоправданную боль. Вполне хватит и оправданной. Он видит, что его подопечный уже не в этом мире, и торопится закончить процедуру, но народ скандирует: «Ещё», и мастеру приходится раз за разом погружать великаний член в покрасневший растянутый проход. Наконец, мастер останавливается и выпускает из рук плётку, которая торчит из опозоренного бойца всеми своими кожаными полосочками. Но только ими, а не скрытой в глубине тела рукояткой. Мастер смотрит в сторону белых полотнищ, ожидая высочайшего решения. Внутри рукоятки спрятан острый нож, и, если диктатор сочтёт, что зрелище не стоило потраченного времени, этот нож будет выпущен на свободу, прямо в сердцевину алого цветка.       Изнеженная рука выпутывается из нарядных белых одежд и выпадает на солнышко к народу. Все смотрят на вялую руку с золотыми перстнями. Пальцы шевелятся в задумчивости, и народ помогает руке: «Пусть живёт! Пусть живёт!» Даже не сжав руку в кулак, диктатор оттопыривает большой палец вверх, и мастер кланяется, облегчённо вздыхая. Ему нравится быть мастером, но не нравится быть палачом. Выпускать нож в наслаждающееся тело — это расстраивает. Не то, чтобы он жалел приговорённых, которые благодаря его мастерству не ощущают ужаса последнего содрогания, просто он предпочитает дарить им содрогания другого рода.       Подвешенный мужчина приведён в вертикальное положение и избавлен от кляпа и повязки. Светлая голова бессильно свисает на грудь. Мастер прикасается кончиками пальцев к багровой головке, растирая её вкруговую и чувствуя, как мужчина трепещет. Алый бутон внутри наливается терпким соком. Он теряет свою болезненную яркость и превращается в фиолетовый анемон, нежный и невесомый. Он расцветает под руками, мастерски двигающимися по члену. Пальцами, открытой ладонью, шершавой горстью — дыхание мастера спокойное и размеренное. — Хочешь кончить? — Да… пожалуйста... хочу... Сжать кольцо под головкой, проехаться по отверстию, натянуть кожу — мастер подмечает каждую мелочь в состоянии молодого человека и мысленно считает до трёх. Раз. Сжатие, толчок — сжатие, толчок. Два. Хриплый стон сквозь раненые губы. Три. Тугой горячий выплеск на пальцы мастера. И незапланированные четыре, пять, шесть — брызги, стоны, благодарное прижимание бёдрами к жёсткой ладони. Мир вокруг уничтожен и забыт.       Мастер удовлетворён. Ему удалось спасти молодого человека от смерти. Он продемонстрировал, что этот приговорённый годится для диктаторского гарема. Как знать, какие блистательные возможности откроются перед чувственным блондином в гареме? Особенно под руководством опытного и внимательного мастера.