Они едят людей

Белый потолок, белые стены, белый пол. Холодный свет от лампы наверху. Это моя личная коробка. Именно тут я могу не стесняться себя. Запах тел и крови сплелись с ароматом корицы — маленькая вольность. Говорят, я давно лишилась нюха. Может, поэтому я спокойно реагирую на разложившихся покойников. Однако, не совсем верно. Скорее, это лёгкое зловоние мне привычно. Новички бледнеют, кашляют, задерживают дыхание. А я всегда жду их реакцию на самих клиентов. Ожоги третьей степени, раны, месиво, гниль и разложение разных стадий. Последнее особенно люблю. Трупы будто нарядно разрисованы: красные, синие, жёлтые, чёрные цветы распускаются на холодной коже. И пусть, что запах невыносимый, пусть, когда разрезаешь живот, метан вырывается наружу. Они по-своему красивы. Смерть так разнообразна. А люди хотят скрыть её следы. Поскорее сжечь. На западе мертвецов придают земле, и мне идея эта очень нравится. Они там, внизу, под нашими ногами. Их тела пожирают черви, кожа покрывается слоем слизи. Есть в этом некая ирония: при жизни мы губим природу, но после нашей смерти она уничтожает нас. Пот стекал по виску, мокрые пряди липли ко лбу и щекам, лишь чашка кофе смогла унять дрожь внутри меня. Помятые инструменты небрежно кинуты на столик, а причина всей нервотрёпки — гуль, — лежала спокойно и помирала. Кто бы знал, что кожа этих тварей не поддаётся ни скальпелю, ни игле. Раз мне удалось его порезать, да рана быстро, чрезвычайно быстро, затянулась. Ускоренная регенерация? Тогда почему не залечил пробоину в рёбрах? Нет, главный вопрос в том, КТО попытался убить гуля. Кто это вообще может? «Голуби»? Второй гуль? Целились в сердце, промахнулись. Лёгкие не пострадали. Боже, как же я хочу заглянуть ему вовнутрь, покопаться в потрохах! Физиология же должна как-то отличаться. Но я просто сидела рядом, попивая кофеёк. Он без сознания, готовенький лежит. А инструменты все ломаются. Людоед мутным взглядом водит по потолку, быстро поверхностно дышит. Совсем не опасен. И страха нет. Он вернётся. А пока я прячу образцы крови в сумке, невозмутимо следя за муками пока ещё живого. Сделать ничего не могу – не знаю как. Гуль мычит, закатывает глаза. Не могу это видеть! Крутанула кресло. Вот теперь отлично. Как раз напротив плаката с героями какого-то аниме. Повесили ещё до меня, дабы разрядить обстановку, а мне этот клочок бумаги не мешает. — Есть… Яркие цвета, улыбки. Весёленькое должно быть аниме. — Мне… нужно… есть. Поёжилась и медленно повернулась. Это точно не человек. Вновь упыриные глаза, вид, от которого страх сковывает нутро. Сейчас он вымотан. На грани смерти. И ему нужна еда. Молча протягиваю чашку. А он смотрит, как на худшую ученицу школы для идиотов. Неблагодарный. Я знаю, что ему нужно. Но оставит ли он меня в покое после того, как я накормлю его? — Это не моя работа, — с расстановкой протягиваю, кивая на рану. Гуль хмурится. Не верит? А сам-то людоед. О, времена, о, нравы! — Я не неблагодарная скотина. И я даже не знаю, кто такие эти «голуби». Про скотину я слукавила. Не дождавшись реакции, продолжаю уже менторским тоном: — Я тебя накормлю — ты перестанешь меня преследовать. Оставив при этом в живых. Это сделка. В красные глаза с чёрными склерами смотреть без дрожи не могу. Гуль понимает. Однако осознаёт и своё положение. Ему тяжело даётся даже оставаться в сознании, что уж говорить о маломальском движении. Я упиваюсь властью. Будто делая одолжение, открываю холодильник. Самый простой. В нём помимо пачки молока содержатся ящики с органами на трансплантацию. Их уже скоро заберут. — Почки, печень, а, может, сердце? Вон той прекрасной леди, — указываю на Кимико-сан. Она так и осталась лежать на кушетке в углу. Ничего, поборю лень, и в холод затащу. Людоед или совсем помер, или восхитился моей услужливости. — Ты даже… для патолого… анатома странная, — припечатал чёртов гуль. Не хватало ещё и от таких тварей слушать наставления. Выбираю печень. Хватаю голыми руками, вцепляюсь посильнее — скользкая, как мыло. Думаю, людоед-сан не будет против сырого. Будто случайно роняю орган ему на лицо. Сам странный, козёл. Это любезность. Любезность! Он жадно ел человечину. Чавканье заглушало даже тиканье настенных часов. Мне придётся труп целиком ему скормить? Вообще, сколько нужно гулю для насыщения? Почему кофе они могут пить? Заиграла мелодия. Гуль остановился, осмотрелся опасливо и прищурился. Скрипка надрывалась, ей подыгрывала флейта. Тревожная мелодия, разрывающая сердце вяжущей тоской по прекрасному. Это мне звонит отец. Наверняка, он хочет узнать, почему я третьи сутки не ночую дома, может, хочет сообщить о смене рабочего графика. Отключить? Тогда меня будут ждать разборки — отец человек строгих нравов. Но и ответить я не могу. Гуль не позволит. — Добавки? — указываю на недавно зашитый труп. Его работа, узнаёт. Усмехается, а затем шипит от боли, зажимая рану. И что же делать? Вечно подкармливать убогого не буду. А сам он мне не даст уйти. Полная безнадёга. Открываю холодильник, достаю сердце. Оно могло бы спасти какую-нибудь миленькую маленькую девочку или шкодливого мальчишку. Передаю гулю. Руки у него холодные — крови много потерял. Сейчас не отворачиваюсь, наблюдаю пристально, с тем же энтузиазмом, с каким изучала анатомию в университете. Это сердце могло бы помочь другим. Но оно спасает на пару дней мою жизнь. Не виртуоза-музыканта, не ребёнка, не блестящего хирурга и даже не многодетную мать. А меня, доктора смерти. Довольно забавно. Гуль откидывается на стол, морщась и кусая губы. А после смерти их тела можно разрезать? Яды на них действуют? Слишком много вопросов. Мобильник откликается писком — сообщение пришло. Осторожно включаю телефон, поглядывая на людоеда. Напрягся, зараза. Это от отца.

«Скорей в больницу Такияма. Фусими умирает».

Этого не может быть. Она же всегда была здорова. Авария? Несчастный случай? Нападение? Гуль? Шутка. Это просто шутка. Рядом со мной упырь, сестра при смерти. Слишком много неудач. — Что случилось? — спросил людоед. Я поняла, что всё это время сверлила экран мобильника невидящим взглядом. Надо взять себя в руки. Фусими сильная, она часто себе ломала руки и ноги, в больнице её прекрасно знают. Она вообще по жизни притягивает к себе людей, несмотря на профессию отца. Сестра не любила покойников, боялась смерти и всех её проявлений, поэтому Жила. Редко ходила в крематорий, не помогала проводить церемонию, зато днями пропадала в школьных кружках. Кажется, классической литературы, волейбольном и художественном. Красавица, популярная, умная. Сейчас она работает в издательстве. «Умирают первыми только достойнейшие». Чушь. Какой же это бред. — Сестра решила меня навестить, — губы растянулись в грубой усмешке. Он в недоумении? Господи, даже гули меня не понимают. — Она умирает. Твоих рук дело? — …тварь. Слова даются с трудом. В детстве я, подглядывая за родственниками покойников, воображала, как буду реагировать на смерть близких. Но то были лишь фантазии. Хоть мы с сестрой плохо ладим, хоть она меня стыдится, а я ей завидую, мы родные. — Я не знаю твою сестру, — после недолгого молчания припечатывает он. Верить гулю как-то… неправильно. А если правду говорит? Вдруг его подставили, а меня он сам же поволок следом? Кто же знает мир людоедов. Нет смысла идти в больницу. Скидываю халат, покрытый багровыми пятнами, из шкафа достаю куртку. Если бы не гуль… он помешал моей работе. Только с мертвецами я могу расслабиться. Только здесь я могу разрыдаться. Только им я могу рассказать обо всём. — Можешь идти? — оборачиваюсь к людоеду, звеня ключами в руке. Он нехотя поднимается, держась за рану, хромает ко мне. Кого можно назвать монстром: неубиваемого гуля или того, кто смог его так поцарапать? Свет погас, щёлкнул замок. Промозглый вечер, холод, тьма. Часто природа угадывает моё настроение. Он тёмной фигурой скользнул в переулок, ничего не сказав на прощание. Молодец какой. Я вдохнула поглубже, запрокинув голову. Фусими выкарабкается, она не её мрачная нелюдимая сестра. В крематории никого не должно быть, вот там и переночую. Как в детстве. Тогда я была уверена: больше гулей в моей жизни не будет. Спокойно шла по безлюдной улице, погрузившись в свои мысли, изредка пиная кончиком кроссовка попадающиеся на пути камушки. Несмотря ни на что, я всегда была наивной. Рабочий день окончен.