aoi tamago

      Выше.       Сотня ступеней вверх, сопровождающаяся мерным стуком подошв. Будто метроном.       Но убаюкивающий звук заставляет лишь двигаться быстрее.       С каждой секундой остается все меньше.       — Почему ты так одержим исследовательским отделом?       Минсок спрашивает не в первый раз, он помнит все ответы наизусть. Важно лишь донести, почему не стоит отвечать вообще.       В исследовательском отделе лишь несколько «коробок», освещенных экранами множества мониторов. Вчера опустело еще четыре.       — Разве ты не хочешь знать? — запоздало отвечает Чондэ, гипнотизируя медленно ползущую «гусеницу» загрузки файла и множество бегающих цифр двоичного кода.       Но Минсок не хочет. Никто больше не хочет, и скоро здесь останутся лишь они. Потому что никто больше не намерен верить в человеческую глупость.       Старший отворачивается от экрана и передергивает плечами, будто что-то неприятное навалилось сверху. Это тяжесть понимания и безысходности, которая захлестывает с каждым днем все больше.       — Раньше здесь было много людей, — тише говорит он, всматриваясь в темноту пустых коридоров. — Везде было много людей, и они радовались каждой новой записи. Знаешь, почему теперь все не так?       Он смотрит в чужие глаза и понимает, что — да, он знает. Но отказывается признавать.       — Так что насчет тебя? — спрашивает снова Чондэ. — Разве ты не хочешь знать? Минсок качает головой и уходит в свой отдел, уже в никуда бросая:       — Тебе еще не достаточно?       Всего какой-то десяток уровней до последнего лифта.       Ноги трясутся, еле удерживая готовое завалиться в любой момент тело.       Он наваливается на перила, помутневшим от усталости взглядом всматриваясь в самый верх.       Падает мелкий снег. Разве такое возможно?       — Ты знал, что были восстания? — негромко спрашивает Чондэ. На этом уровне почти пусто, но он понимает, что говорить надо тише.       — Ты целыми днями восстанавливаешь файлы, которые и увидеть никто не должен был. Разве я могу узнать что-то раньше тебя?       — Так просто сообщают новости, не придирайся, — Чондэ широко улыбается, и старший заставляет себя приподнять уголки губ.       Он не хочет ничего больше знать, но Чондэ продолжает.       — Они хотели выйти. Они думали, что уже все в порядке, понимаешь? Что там уже все хорошо.       Минсок невольно смотрит вверх, натыкаясь лишь на вязкую темноту.       А глаза Чондэ блестят. И это не сулит ничего хорошего.       Так все начинается. Так и начинается непоправимое.       Нужна лишь идея.       И надежда.       — А ты никогда не думал, что все это может быть ложью? — Минсок твердо смотрит на замолчавшего парня и придвигается ближе. Будто пытаясь выбить все ненужное собственными словами. — Не думал, что все это — плоды чьей-то фантазии? Может быть, ты нашел что-то из уцелевших книг. Может, это чья-то переписка. Ты не думал, что все это — бессмысленно?       Старший не повышает голос, но каждое слово будто пригвождает к полу.       — Но ведь доказано, что все это правда. И эти картинки. Голубые, хен. Яркие.       Минсок обессилено выдыхает.       — Лучше бы это действительно было ложью, Чондэ. Лучше бы это было так.       Последняя пара ступеней и старый, уже давно неиспользуемый лифт.       Люди уже давно спустились как можно глубже, на нижние уровни.       Он дергает рычаг, и лифт открывается, запуская внутрь первого за несколько десятков лет посетителя.       Последнего.       — Раньше, до того, как все началось, люди выращивали урожай на полях. Под открытым небом и солнцем. На чистом, настоящем воздухе.       Они лежат на небольшой площадке между сороковым и тридцать девятым уровнем, смотря вверх. На исчезающие в темноте переплетенные лестницы.       Последнюю неделю Чондэ не улыбается совсем, сутками просиживая перед монитором и пытаясь расшифровать найденный недавно файл. С датировкой самого начала тысячелетия. Незадолго до.       — А когда они собирали урожай, они складывали семена в бункеры. Это был запас на случай плохих времен.       Минсок молчит, разглядывая чужой профиль. Младший все еще смотрит вверх.       — И мы как те семена, хен. Мы здесь, на дне, в этой железной коробке. Нас сюда поместили, когда настали плохие времена.       — Кто поместил, Чондэ?       Но младший не слышит.       — Но они просчитались, — Чондэ горько усмехается. — Нельзя оставлять семена так долго в темноте. Нельзя. Они начинают гнить. Все. До единого. Если бы только лучше изучили записи…       Голос парня дрожит, и Минсок срывается.       Он оказывается сверху парня, опуская по обе стороны от чужого лица ладони, чувствуя боль от резкого удара о металлическую решетку.       — Зачем вообще изучать эти записи? Разве изучение этих записей способно изменить мир? — он закусывает губу, заталкивая подальше противный комок.       — Но записи помогут понять…       — Я не хочу понимать! — голос срывается на крик, и пара капель падает на ошарашенное лицо младшего. — Лучше вообще не понимать.       Он утыкается в чужую шею, поджимая губы и чувствуя, как неуверенно обхватывают чужие руки его спину.       — Я устал разочаровываться в реальности, Чондэ. Я больше не смогу.       Совсем тихо, шепотом оседая на чужой влажной коже. Младший прижимает ближе к себе, оставляя горячий поцелуй на чужом виске.       — Мы тоже прогнили, хен. Без солнца. Мы больше никогда не взрастем.       Старший беспомощно смотрит в темные глаза и льнет ближе. Будто заставляя одуматься. До боли прижимаясь к чужим губам и полностью проваливаясь в эту обжигающую смесь отчаяния и безумного понимания.       Чондэ что-то нашел.       Что-то, чего не знает никто.       Лифт мчится вверх, больше не сдерживаемый одним из тросов, тянущимся к нижним уровням.       Теперь только вверх. Подальше от глубины. К воздуху.       Чондэ хватается за поручни, пытаясь удержаться на ногах, и выставляет самую максимальную скорость.       Лифт летит по шахте как кусочек мыла во влажной трубе.       Еще совсем немного.       Минсок не отрываясь смотрит на монитор, обессилено опускаясь на стул.       — Все, кто смотрит это видео на Земле, здравствуйте! Я рада, что могу представить вам результат старания стольких лет. Надеюсь, что большинство людей сможет попасть на эмиграционные корабли, и присоединится здесь ко мне.       Девушка на экране улыбается, а у Минсока внутри все скручивается тугим узлом.       «На Земле».       Железная коробка с сильным рывком покидает шахту, и Чондэ выбрасывает наверх, через открывшийся люк.       Глаза слезятся от сильного потока воздуха, и приходится их потереть, чтобы картинка стала более четкой.       Он хватается за толстый верхний трос, потому что ноги подкашиваются.       Совсем рядом громадная труба. То, что служило долгие десятки лет людям.       То, что было их воздухом.       Минсок сжимает руки в кулаки и понимает. Почему они не виделись несколько дней.       — Это первое поселение на Луне, и здесь почти так же, как на Земле. Особенно возле оборудования, поддерживающего искусственную атмосферу. Но…       Девушка опускает голову, будто не решаясь сказать.       — Но, посмотрев на небо, видно Землю ржавого цвета.       Минсок смотрит вверх, чувствуя, как щиплет в уголках глаз.       — Ржавая, — шепчет он и качает головой. — Ты дурак, Чондэ. Дурак!       Небо — сплошное серое облако искусственного воздуха.       Небо — стеклянная коробка над всем этим оборудованием и множеством их персональных клеток, служивших столько лет.       Он чувствует, как падает вниз, вслед за оторвавшимся тросом.       А перед глазами лишь яркое круглое пятно. За искусственным туманом. Там, где раньше не было ничего.       Такое, будто сошло с одной из расшифрованных фотографий.       — Голубая, хен, — хрипло выдыхает Чондэ и улыбается.       Она уже голубая.       Не ржавая.