"Вечно живой"

      У его могилы никого нет. Территория вокруг захоронения пустует, если не брать в счёт мерно прохаживающую черноглазую ворону, клюющую с близ растущего куста красные ягодки. Надгробие заросло мхом и покрылось зелёной плесенью, словно за ним никто отродясь не ухаживал. Буквы, выгравированные на надгробии, несколько стёрлись, и имя умершего можно разобрать с трудом. На земле валяются листья, причём неровными и достаточно большими кучками, создавая впечатление заброшенности и непосещаемости захоронения уже многие и многие века.       Обидно. А ведь всего два года прошло.       Я медленными шагами, на негнущихся ногах, боясь чего-то мне непонятного, иду следом за старым сторожем, метлой расчищающим дорогу от пожелтевших и покрасневших листьев. Осень в этом году наступила как-то быстро, не дав лету повластвовать всласть. Сторож открывает ржавую, древнюю калитку, со скрипом закрепляет её на задвижку, метёлкой чистит мне дорожку к надгробию. Осторожно, не подходя к захоронению ближе, чем на десяток шагов, сторож тянется метлой к надгробию и счищает с него (вернее, делает попытку счистить) плесень, пыль и каких-то насекомых. Ни слова не говоря, он кивает мне, кланяется, будто пугаясь меня, маленькой меня, не должной внушать уважение и тем более – ужас. Сторож покидает территорию захоронения, и я, сжимая в руках веточку вишни, остаюсь один на один со своими мыслями и с ним.       Я подхожу к надгробию медленно, снова задумываясь, чего именно я боюсь перед ним. Или его? Сложно сказать. Я тяжело ступаю по земле, борясь со страхом, внушаемым мне, скорее всего, атмосферой и воспоминаниями. Да, именно воспоминаниями, ничем другим.       Подхожу совсем-совсем близко, сажусь на корточки, прижимаю к груди веточку вишни. Он любил вишню. Другой, свободной рукой вытираю с надгробия всё, что не стёр сторож своей метёлкой, и провожу пальцем по буквам. На пальце остаётся пыль и какая-то грязь. Задумчиво смотрю на палец, вытираю его о белую кофту, не задумываясь о том, что кофта новая и её жалко. Кладу вишнёвую веточку на землю, прижимая цветочки к надгробию. Вокруг меня – тишина. Вокруг нас – тишина. Ничто и никто не тревожит ни меня, ни его – и я могу говорить с ним вслух, спокойно, пусть и тихо.       - Здравствуй, - шепчу я, и тут же пугаюсь своего голоса: так мистически он звучит в этой пугающей тишине, так необычно разговаривать с ним спустя год молчания и редких, слишком редких о нём воспоминаний.       Он, конечно же, мне не отвечает; лишь ветер задувает сильнее, опережая обещанную метеорологами бурю. Я должна уйти раньше, чем она начнётся. Но я не уйду, не сказав всего, чего хочу сказать.       - Год прошёл, - не знаю, зачем я это говорю. А главное, кому. Фактически, эти мои походы – дань, которую я отдаю ему, дань, которую я чувствую должной отдать им обоим. Не понимаю, зачем, но третий год я прихожу на это кладбище, третий год я разговариваю с ним, третий раз выворачиваю душу наизнанку, хотя никому, кроме меня, это не нужно. Не перед кем показываться, рисоваться, изображать из себя страдающего лучшего друга. Эти походы, посещения, встречи нужны в первую (и, наверное, последнюю) очередь мне. Только мне. И, может быть, ему.       Я смотрю на надгробие долго, будто надеясь увидеть там его лицо. И ведь в конце концов мне кажется, что я его вижу. Страшно. Но это нужно мне. Мне.       - Мы о тебе вспоминали, - говорю немного громче, и мне видится его лицо, улыбающееся, с растрёпанными каштановыми волосами, смеющимися глазами и такими родными ямочками на щеках, - особенно Кирка. Знаешь, не было и дня, чтобы он не говорил о тебе, даже если это было простое упоминание. Ты снишься ему почти каждую ночь. В кошмарах, правда. Он кричит и просыпается со слезами, он зовёт тебя, просит вернуться и поменяться с ним местами. Знаешь, ты делаешь ему больно. Не было ни одного дня, чтобы он не вздрогнул, услышав твоё имя. И грустнел сразу, быстро так, не переходя в обыкновенное, спокойное состояние амёбы, в котором он был сразу после твоей… твоей смерти.       Замолкаю. А что ещё сказать? Ну какой хороший друг начинает с такого? Мне чужда мысль, что он мёртв. Я не могу этого понять, не могу в это поверить. Прошло больше двух лет, а я всё ещё живу в собственных иллюзиях. А разговаривать о плохом с ним, тем более – неживым, мне совсем не хочется. Не желаю, чтобы он беспокоился. Я не верю в жизнь после смерти, но в его случае я не хочу, чтобы он окончательно и бесповоротно исчезал.       Задумываюсь. О чём ещё можно рассказать? О моих бессонных ночах у постели его винящего себя братца? Об истериках из-за этого же брата, в которых, если косвенно задуматься, виновна именно его смерть?..       Но я продолжаю говорить, хотя тщетно пытаюсь себя заткнуть. Мне стыдно за свои слова. Но я не привыкла лгать ему.       - Я скучаю по тебе, - шепчу, - и Кирилл тоже скучает. Очень-очень. Он мечтает, что когда-нибудь, знаешь, ты вернёшься, как будто не было всей той страшной катастрофы, будто не было этих ужасных похорон, не было его истерик и кукольных, пустых глаз… Будто всё, что происходило за эти два тяжёлых, долгих года – кошмар, плохой сон. Будто все мои бессонные ночи, Киркины попытки самоубийства из-за желания присоединиться к тебе…       Чувствую, как по щекам текут слёзы. Очень быстро, словно кто-то может увидеть меня в таком состоянии, вытираю их ладонью, но жжение в глазах не исчезает. Слабо усмехаюсь, словно он видит мою секундную слабость и улыбается своей ласковой, доброй и всепонимающей улыбкой; словно он может и хочет меня успокоить, как раньше: подойти, обнять (а то и посадить себе на колени), и говорить какие-то странные, тихие слова, которые странным магическим образом успокаивали любую истерику, не обязательно мою.       - Глупости говорю, - одёргиваю саму себя, и тёплый ветер обдувает лицо, подбадривая как будто, - на самом деле, всё хорошо. Правда. Всё идёт своим чередом. Время, знаешь, лечит. Даже Кирку, пусть и частично; он, правда, хорохорится, выдумывает, что на него ты уже не влияешь… Но это не так. Не так, понимаешь? Ты мучаешь его. Впрочем, довольно…       Мои слова звучат ненатурально, и я сама слышу и осознаю это, и мне становится противно от себя, так грязно, мерзко, что не хочется вообще больше ни слова не говорить, оставить эту чёртову ветку вишни, развернуться и уйти, не оглядываясь. И, пусть я знаю, что всё равно оглянусь, даже когда буду стоять за калиткой, желание сжирает и заполняет изнутри.       - Не слушай слов, пожалуйста, - будто он может услышать, осознать и обдумать мои слова, может ответить, причём ответить, как всегда, дерзко, - я здесь не для того, чтобы вспоминать себе – да и тебе тоже – страшные, плохие события этого года. Тогда бы я и о своих кошмарах сказала… Но довольно. Помолчим.       Зачем? Зачем эти ненужные слова? Почему я не могу сформировать то же самое, но в несколько более красивой форме, чтобы звучало убедительней? Я говорю с живым. С живым, с настоящим человеком. И мне надо думать, что именно я ему говорю.       - Кирилл уехал.       Эти слова, честно сказать, даются даже труднее, чем все предыдущие. И я чувствую какое-то облегчение на душе, словно я пришла сюда только ради одной этой короткой фразы. Будто дань, которую я должна ему, выплачена мною сполна, и я могу уйти отсюда, из этого жестокого ко мне места.       - Без лишних слов, лишних глупостей и прочего. Как всегда в его стиле, в общем. Только удачи пожелал… в этом он на удивление похож на тебя.       Усмехаюсь собственным словам. Похож, само собой. Близнецы вообще по сути и природе своей существа похожие. Чувствую приступы удушья.       - Я приду к тебе позже, - ласково, словно с больным или убитым горем человеком, говорю я, слабо улыбаясь; мне нужно слишком много ему рассказать, слишком о многом поговорить с ним в своих мыслях. И мне необходим зрительный контакт. Пусть даже на меня будет смотреть безглазое надгробие, на котором я не перестаю видеть его лицо с мягкой полуулыбкой и пустыми глазами со зрачком во всю радужку, - я обязательно приду, Никит. Жди меня, очень тебя прошу.       Произнести имя оказалось сложнее всего. Встаю на порядком затёкшие ноги, поворачиваюсь спиной к нему и ухожу быстро, не закрыв даже за собой калитку. Глухие удары резиновой моей подошвы отдаются в ушах, как удары сердца. Его сердца, которое уже не бьётся.       В середине своего пути не выдерживаю и оборачиваюсь. Вздрагиваю, поворачиваюсь спиной и убегаю что есть силы, так быстро, как только умею. Слёзы, которые я ненавижу больше всего на свете, больше своей гордости, глупости и бессмысленной ярости; эти ненавистные так яро мною слёзы застилают глаза, и я чисто интуитивно, по памяти нахожу выход с кладбища.       Я вернусь. Честное слово. Принесу ещё одну веточку вишни, посижу с тобой подольше, расскажу что-то, что не вызовет у меня таких противных эмоций.       До скорой встречи, мой добрый, вечно живой друг.