На наших руках не только кровь

Он чувствует запах крови на сырой земле. Кровь тех, кого он знал, густая, застывающая в предрассветном холоде на разорванной коже и в открытых ранах. В нескольких шагах от него лежит мальчик, шлем всё ещё держится на голове, в открытой ладони покоится самодельный топор. А Джон стоит над ним и пытается убедить себя, что блевать сейчас не время. Тошнота вызвана не вонью и не открывшейся глазам картиной, хотя, согнувшись пополам и сжимая колени до побелевших костяшек, он не может не думать о том, откуда у парня очевидно низкого происхождения взялся такой прочный блестящий шлем, а ещё о том, как бы мальчик оценил этот шлем сейчас, когда мозги забрызгали его изнутри и вытекают сквозь прорези. Но эти вопросы вызывают лишь любопытство, не тошноту. Тошнит его от звука. Он слышит звуки сталкивающихся рогов с элем, пьяные победные кличи, зычные крики во славу наследника Винтерфелла и того, за что он стоит. Всего несколько часов назад они тихо, словно призраки, вошли в лес, но теперь, когда битва окончена, когда земля усыпана телами, а Цареубийца закован в цепи, когда они одержали победу, всего лишь одну победу, во имя Робба Старка, внезапно повсюду царят веселье, смех и песни, а мальчик с на удивление хорошо сделанным шлемом и пробитым черепом забыт почти всеми, потому что у них теперь вдоволь эля, чтобы напиться, и шлюх, чтобы трахать. Уже не в первый раз Джон думает, что он не из числа тех, кто рождён для войны. Мимо проходит Робб в окружении знаменосцев и советников, молча кивает Джону, то ли предлагая присоединиться к ним, то ли приказывая оставаться, где он есть. Джону всегда трудно понять. Он остаётся стоять, пока северяне проходят мимо, слышит рокочущий голос Большого Джона и ответный смех Теона Грейджоя, обычно ни на шаг не отходящего от Робба, но в этот раз отставшего. Его глаза скользят по Джону, словно не замечая его. Явно намеренная попытка оскорбить или вызвать ответную ярость, но они так долго жили бок о бок, что детские выходки Теона в борьбе за внимание Робба больше не вызывают должного впечатления Теон уже почти уходит, а Джон собирается продолжить сражение с бурей в желудке и спазмами в горле, всё как обычно. Но Теон, сделав ещё шаг, останавливается и упирается взглядом в Джона или, скорее, чуть левее Джона, всё ещё делающего вид, что ему нет до того никакого дела. Теон подходит и наклоняется, с улыбкой поднимает что-то с земли. Теон всегда чему-то улыбается. Только когда первый яркий луч поднявшегося над горизонтом солнца освещает металл шлема, отразив слепящий свет прямо в глаза Джону, тот понимает, что это. Опустив глаза и кривя губы, Теон стягивает шлем с трупа зверски убитого мальчика, считай, ребёнка. Он чуть морщит нос, заметив осколки разбитого черепа, стряхивает их, чтобы осмотреть мастерскую работу оружейника, и улыбается. Джон смотрит на него в упор, а Теон, полюбовавшись новым трофеем еще несколько секунд, только тогда словно бы замечает его. - Что? – он небрежно скользит глазами по Джону. И в тот момент Джону уже неважно, где мальчик взял шлем и кто убил его, неважно, что той ночью на поле боя случались вещи и похуже грабёжа мертвецов. В тот момент единственным виновным во всех ужасах, в войне, в смерти, в стойком запахе крови, пропитавшем воздух, кажется один Теон. Сохранившихся крох здравого рассудка хватает понять, что он больше не чувствует тошноту, лишь ослепляющую, бешеную ярость, а затем он бросается на Теона. С тошнотворным треском и резким вздохом задохнувшегося от неожиданности Теона они падают на два мёртвых тела. На секунду Теон теряется, словно не понимая, что происходит, да, скорее всего, так и есть. Это не мешает Джону размахнуться и впечатать кулак ему в лицо, ударившись костяшками о твёрдую челюсть, отчего они оба стонут от боли. Теон бестолково машет руками и ногами, пытаясь выбраться из-под Джона, явно думая не столько о защите, сколько о том, чтобы поскорее убраться. Джон его не отпускает, даже не думает, лишь опять отводит назад ноющий кулак и даёт выход всем тошнотворным чувствам, всему страху, ненависти и гневу, опять бьёт Теона по лицу. К тому времени, когда Теон сбрасывает его с себя, вокруг них собирается небольшая толпа, смеясь и подбадривая. Джон слышит чьи-то крики, что им следует обнажить мечи и уладить дело, как заведено между мужчинами. Они оба торопливо поднимаются на ноги, обмениваясь яростными взглядами и сердито огрызаясь. Теон по-прежнему сжимает в ладонях шлем, хотя, похоже, сам того не замечает. И даже когда мысли проясняются, даже когда он пытается понять, что творит, даже тогда он страстно ненавидит Теона, потому что тот так и не понял, за что Джон его ударил. - Проклятье, что творится у тебя в голове? Глаза Теона почти комически распахиваются, и если бы не разбитая губа, наверное, он опять бы улыбнулся той отвратительной издевательской улыбкой. - Что творится у меня в голове? – переспрашивает он, словно не понимает, что значат эти слова, затем бросается к Джону, размахивая кулаками. – Какого хрена у тебя в голове творится, Сноу? Они опять падают, но в этот раз Теон оказывается сверху, отбросив, наконец-то, шлем и прижимая освободившимися руками Джона к земле, упершись коленом ему в грудь. Но Джон крупнее, так что ему удаётся столкнуть Теона и встать на ноги, всё ещё кипя от негодования и повторяя про себя: «Какого хрена у тебя в голове творится, Сноу?» В глубине души он задаётся тем же вопросом. Джон тяжело дышит, выпрямляясь, руки болят ужасно. В нескольких шагах от него Теон делает то же самое. Справа на некотором расстоянии лежит забытый шлем. - Ты только что снял его с мёртвого мальчика, - Джон указывает на шлем. Когда мысли озвучены, а Теон смотрит на него, как на безумца, да ещё вокруг немалая часть армии Робба наслаждается зрелищем, всё выглядит далеко не так страшно, как у него в голове. - И что? – отвечает Теон, будто и понятия не имеет, к чему Джон ведёт. – Он ему теперь без надобности. Джон наклоняется, хватает с земли ненавистный предмет и поднимает с отвращением на лице, как доказательство полного падения Теона. - Да на нём остались его мозги, - почти кричит он. - Я бы его помыл, - словно защищаясь, отвечает Теон. - Не в том дело! – А вот теперь он уже кричит. Ему становится неловко, но необъяснимая безрассудная ярость не отпускает. Он едва замечает, как бросает шлем на землю. Лицо Теона темнеет, окровавленные губы изгибаются в насмешливом оскале. - Это война, - отвечает он. – Если тебе больше по нраву сидеть за вышивкой или распевать песенки, надо было отправляться в Королевскую Гавань с сёстрами. – Он наклоняется, и хотя Джон явно видит, что движения доставляют ему боль, повреждённые мышцы всё равно растягиваются, подбирая шлем и отряхивая его. Несложно понять, что он делает это, лишь чтобы позлить Джона, и ещё проще понять, что у него получилось. Джон хмурится, скрипя зубами и до боли сжимая кулаки, собирается ответить, может, даже ещё раз ударить его, но тут замечает приближающегося Робба. Всё увеличивающаяся толпа тут же расступается перед ним, и Джону внезапно становится стыдно, ответ замирает на губах. «Какого хрена у тебя в голове творится, Сноу?» - опять думает он. Теон либо не замечает приближение своего лорда, либо замечает, но не собирается перед ним объясняться, потому что он проходит мимо Джона, задевая по пути плечом, и добавляет: - Или на Стену, где тебе самое место. Джон видит и взгляд Робба, и блеск уносимого шлема мёртвого мальчика и думает, что, как бы неприятна ни была ему эта мысль, пожалуй, в этом Теон прав. *** Поначалу Робб не говорит ему ни слова, лишь тащит в свой шатёр, где проходит совет, и усаживает позади всех, после чего продолжает обсуждение военных планов. Джон тяжело опускается на указанное место, едва слушает, пытаясь остаться незамеченным в тени, едва ли способной что-то скрыть. Все они знают о его присутствии, все они знают, что он только что подрался с Теоном Грейджоем, который, и Джону о том прекрасно известно, обычно и посещал подобные советы. Всё это время он чувствует буравящие его насквозь глаза леди Кэйтлин, пусть на самом деле она не взглянула на него ни разу. Заканчивают совет довольно быстро, с намерением продолжить, как только все отоспятся… или напьются и потрахаются, что вероятнее. Джон медлит, словно ребёнок, знающий, что его ждёт выговор, молча наблюдает за задержавшимся Русе Болтоном, тот говорит своим тихим отрывистым голосом что-то о «дурной крови», отчего Робб хмурится, хотя и кивает, благодаря за совет. Когда, наконец, они остаются вдвоём, Робб внезапно полностью меняется, за какой-то миг превращаясь из могущественного победителя в полностью истощённого человека. Он открывает бутылку вина и наливает в два кубка по края, после чего падает на стул напротив брата. Джон медленно цедит напиток, скорее по необходимости, чем по желанию. - Прости, - начинает он. - Не надо, - обрывает его Робб. – Мне плевать, из-за чего вы сцепились, честно, плевать. – Он вздыхает, и Джона тут же охватывает чувство вины за то, что он создаёт брату ещё больше проблем, хотя у того их и так предостаточно. – Знаю, что я, как твой лорд и командующий, должен отчитать тебя сейчас. – Джон и сам это знает, ему приходится физически остановить рвущиеся наружу извинения, пока Робб продолжает: - Но как твой брат, - теперь он почти улыбается, - я знаю, что Теон иногда может быть той ещё скотиной. Он… с ним сложно поладить, мягко говоря. Джон знает, что так оно и есть, но также знает, что в данном случае вина полностью на нём, не на Теоне. - Он не виноват, - признаётся он, - на самом деле. Просто я… сегодня умерло много хороших людей, - это всё, что он может сказать в объяснение… или оправдание своего поведения. Робб кивает, делает большой глоток из кубка. - А ещё больше умрет в предстоящих битвах. – Он наливает себе ещё вина, и Джону тоже, хотя его кубок не опустел. – Джон, - начинает он, - я знаю, что ты не хотел воевать. Нет, послушай, - останавливает он, заметив, что Джон открыл рот, собираясь возразить, доказать ему, что он не прав. – Я знаю, что ты хотел вступить в Дозор, и знаю, что не вступил лишь потому, что я тебя отговорил. Я знаю… Джон знает, что он знает, и не желает больше это выслушивать, хотя в глубине души понимает, к чему Робб ведёт. Он уже второй, кто говорит сегодня Джону, что ему здесь не место, и это даже не считая его самого. - Так было раньше, - настаивает он. До смерти короля Роберта, до заключения отца под стражу, до того, как Санса превратилась в заложницу, до того, как местонахождение Арьи стало неизвестным. Казалось, это было так давно. - Я знаю, - повторяет Робб, - и я не предлагают тебе уйти, я не говорю тебе отправляться на Стену. Я лишь хочу тебя поблагодарить. Джон поднимает глаза, не вполне уверенный, что правильно расслышал. Робб отвечает ему своим самым честным и открытым взглядом. - За что тебе меня благодарить? Робб устало улыбается, словно Джон умышленно строит из себя дурачка, но даже не думает объяснять. - За очень многое, братец, - говорит он загадочно, - и я собираюсь попросить тебя ещё об одном. Проси, чего пожелаешь, хочется сказать Джону, но даже в мыслях это звучит как-то глупо, так что он прикусывает язык и молча кивает. - Попытайся поладить с Теоном, - просит Робб, словно об огромной услуге, словно это столь сложное задание, что для выполнения Джону понадобятся все его силы. – Просто попытайся. Пожалуйста. - Разумеется, - соглашается он, потому что это меньшее, что он может сделать, не так ли? В конце концов, Теон не так уж и плох, правда… то есть, если удаётся не подходить к нему слишком близко. – Тебе не нужно просить меня об этом, - продолжает он. – Прости… - Джон, - начинает Робб, но Джон не даёт ему продолжить. - Нет, пожалуйста, прости. Тебе приходится вести войну, сражаться каждый день, а я устраиваю детские драки на пустом месте, - Только сказав это вслух, он осознаёт, как эгоистично себя вёл. Что проку стоять посреди поля битвы и жалеть мёртвого мальчика в красивом шлеме, когда ему следует быть здесь, делать всё возможное, чтобы облегчить ношу Робба. – Ты ведёшь за собой армию, и тебе не нужно ещё и… - Джон, - повторяет Робб, в этот раз громче, опускает кубок на стол и наклоняется над ним, всем своим видом показывая, что не стоит его перебивать. – Я не приказываю тебе, как командующий. Я прошу тебя, как брат, - он произносит это так, словно подчеркивает разницу. А Джон не уверен, что разница есть. Но в любом случае, приказ то или просьба, требование или мольба, он сделает всё, что скажет Робб. *** И часа не проходит, как прилетает ворон, и раздражение на Теона Грейджоя кажется таким пустяком по сравнению с принесённой вестью. Джон не Старк, но он сын своего отца, а теперь голова его отца насажена на пику и выставлена на стене Красного Замка на виду у всего света. К Джону возвращается то тошнотворное чувство гнева, накатившее после битвы, но теперь усилившееся десятикратно, да ещё приправленное терзающим ощущением беспомощности. Он стоит и смотрит на принесшего ему новость мейстера таким взглядом, словно тот вонзил ему в грудь кинжал. Он медленно качает головой, словно не до конца поверив. - Письмо, - говорит он. – Я хочу увидеть его своими глазами. Мейстер, чьё имя Джон не даёт себе труда вспомнить в эту минуту, хотя и точно знает, что слышал его тысячу раз, смотрит на него с печалью и сочувствием: - Простите, но лорд Робб забрал у меня письмо после того, как я его ему прочёл. Примите мои соболезнования… Джон трясёт головой, останавливая его. - Куда он пошёл? – В эту минуту плевать он хотел на соболезнования, ему лишь нужно найти брата, ему нужен Робб, так же, как он сам, наверняка, нужен Роббу. Мейстер отвечает, что ему неизвестно, куда направился Робб, и опять извиняется, но Джон не слушает, резко разворачивается и, оттолкнув того, выходит из шатра. Снаружи шумно, всё еще слышится смех, все ещё веселятся. Они ещё не знают, думает он, и ужасно им завидует. И знает, что Робба среди них нет. В поисках брата он обшаривает окрестности лагеря, скользит между деревьями и, наконец, находит его на поляне, освещаемой ярким полуденным солнцем. Джон хочет подойти к нему, разделить горе, просто увидеть проклятое письмо, принесшее весть… может, тогда он поверит в то, что это правда… Это желание переполняет его, но тут он резко останавливается. Робб уже нашёл, с кем разделить своё горе, он почти рыдает, но старается держать себя в руках, обнимая мать. Леди Кэйтлин положила голову сына себе на плечо, прижимает его к себе, и, кажется, сама вот-вот разразится рыданиями. Джон стоит и смотрит. Хорошо, заставляет он себя думать, это хорошо. В такой момент Роббу следует быть с матерью. Он ещё не успевает решить, что надо уходить, найти себе другое место, где его никто не увидит, где он сможет справиться со своим горем самостоятельно… Он так и не увидел письмо, но это же неважно, да? От того, что он его не видел своими глазами, отец ведь не менее мёртв… Но не успев уйти, он слышит звук демонстративного откашливания, и это последний человек, с которым ему хотелось бы пообщаться, в эту минуту или в любую другую. Теон совсем недалеко от него, и Джон удивляется, как он мог не заметить его раньше. Тот стоит, ярко выделяясь тёмной одеждой на фоне золотисто-коричневого леса. - Слышал, значит? – только и говорит он, что довольно странно, учитывая их недавнюю драку, виновным в которой, как бы там Джон ни притворялся, был не только Теон. Но потом понимает, о чём тот говорит, и внезапно на него накатывает волна огромной благодарности к Теону, сумевшему в такую минуту забыть об их глупом и смешном соперничестве. Джон кивает, не зная, что сказать. А затем до него доходит, что если Теон сейчас здесь, смотрит на Робба и леди Кэйтлин, должно быть, он был здесь и когда появился Джон. - Что ты тут делаешь? – спрашивает он. Теон едва не фыркает от смеха, но, похоже, успевает передумать, так что звук выходит странным, подавленным и горьким. - То же что и ты, полагаю. Джон собирается возразить, но затем опять смотрит на Робба, вспоминает, где находится, и понимает, что замечание на удивление точное. - Я не… Я не собирался… - начинает он, чувствуя себя идиотом из-за того, что в такой момент его волнует, что подумает о нём Теон. - Ну да, ну да, - прерывает Теон, - ты лишь слегка припозднился, - он кивает головой в сторону двух Старков, теперь, похоже, разговаривающих друг с другом. – Как и я. – Он делает паузу, а затем его голос звучит с циничной насмешливостью, на самом деле совсем не смешной, это Джон знает, ведь он за свою жизнь не раз становился её мишенью. – Что довольно забавно, ведь когда он получил это письмо, с ним был только я. Джону кажется, что Теон пытается на что-то намекнуть, но после упоминания письма он уже не может думать ни о чём другом. - Что там написано? – вот всё, что он может спросить. Теон издаёт что-то похожее на смех, ведь они оба уже знают, что там написано, не так ли? Конечно, Джона интересуют подробности, но либо Робб ушёл ещё до того, как Теон успел их услышать, либо даже в их общем горе тот всё же не может упустить возможность подразнить Джона, потому что он лишь пожимает плечами и отвечает: - Чёрные крылья, чёрные вести. Несмотря на то, что лишь пару минут назад Джон мысленно произнёс то же самое, в нём нарастает гнев. Он хмурится. - Ненавижу это выражение, - говорит он, глядя даже не на Теона, а опять на Робба. – В нём даже смысла нет. У всех воронов чёрные крылья. – Хотя бывают и белые вороны, но они приносят самые страшные новости. Теон опять издаёт смешок, хотя не похоже, что ему весело. - Ну да, но и новости всегда чертовски скверные, не так ли? Джону нечего на это ответить, да и теперь уже нет никакого желания спорить. Ему хочется уйти, не видеть Робба с его матерью, не видеть и так доставшее его лицо Теона, но с другой стороны, он понятия не имеет, куда ему ещё пойти. Теон тоже как будто не собирается уходить, так и стоит, прислонившись к стволу огромного дуба. Так что и Джон продолжает молча стоять. Здесь горевать не хуже, чем в любом другом месте. *** Он опять чувствует запах смерти, но в этот раз не может с уверенностью сказать, из-за валяющихся ли вокруг трупов, разрубленных, с вывалившимися внутренностями, или из-за забрызгавшей его собственное лицо крови. Битва только закончилась, они всё ещё собирают пленников, но Джон уже слышит первые радостные крики, знаменующие окончание обсуждения битвы. Как и прежде, они будут становиться всё громче и чаще. Похоже, уже вошло в привычку после победы устраивать безумное пьяное пиршество. К середине дня половина пирующих уже забудет, что именно они празднуют, за кого поднимают кубки. Джон заранее решил, что в этот раз он не позволит крикам вывести его из себя, напомнил, что такова природа людей, но тогда, во время планирования стратегии перед битвой, его не окружал этот густой, проникающий повсюду запах смерти. И опять он пытается удержаться от рвоты. В этот раз ничуть не легче. Сейчас ему удаётся стоять прямо, но, пожалуй, заслуга тут не столько в крепости его желудка, сколько в зрелище, заставившем его забыть о тошноте. Посреди смертей, скрывая страх за маской храбрости, утончающейся с каждым днём, так необычно увидеть нечто столь… забавное. Джон уже не знает, блевать ему или смеяться. Должно быть, Теон замечает его, точнее, замечает зарождающуюся на его губах усмешку, выдающую, что он видит Теона. Как бы то ни было, Теон с новой силой возобновляет отчаянную борьбу. И от этого становится ещё смешнее. - Седьмое ж пекло, - ругается он. – Мать же ж твою, что б ты в аду горел, - голос его звучит тихо, намного тише его обычного сквернословия, должно быть, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Но уже поздно, и они оба это знают. Теон застрял под телом. И не просто под телом, обычно он и сам не прочь поваляться с кем-нибудь, а под мёртвым телом. Огромным, длинным и широким, к тому же в тяжелой броне. Габаритами тело вполне может потягаться с Псом, если не с Горой. Оно выглядит устрашающе, особенно прижав собой человека намного меньших размеров, едва не раздавив его своим весом. Теон продолжает попытки выбраться, что разумно, ведь, учитывая вонзившийся в спину трупа топор, едва ли тот в ближайшее время поднимется самостоятельно. Джона разбирает смех, он думает, а не отыскать ли ему одного из множества певцов, слоняющихся по лагерю, чтобы тот запечатлел в веках этот момент, уж тогда бы он мог напоминать о нём Теону опять и опять, до конца его дней. Но вместо того он опускается на колено рядом с Теоном и протягивает руку, чтобы помочь сдвинуть в сторону огромного мёртвого мужчину. Дело даже не в его обещании Роббу. И не в негласном перемирии, заключённом в тот день, когда они получили весть о смерти лорда Старка, титул которого перешёл теперь к Роббу, прежде чем его провозгласили королём Севера. И даже доброта здесь не главное. Нет, в большей степени это чистый инстинкт. Теон насмешливо ухмыляется и отворачивается, что сделать непросто, будучи придавленным к земле, но всё же он старается изо всех сил. - Помощь нужна? - спрашивает Джон, стараясь не рассмеяться. Это не только выведет Теона из себя, что на самом деле совсем не плохо, но всё же очень бесчувственно смеяться над телом мёртвого человека, чьего имени он даже не знает. Судя по одежде, он солдат Ланнистеров, но это не значит, что над его смертью можно смеяться. - Я в порядке, - огрызается Теон. Джон замечает, что у него лишь одна рука свободна, вторая прижата трупом, как и остальное тело от груди и ниже. - Да, оно и видно, - Джон старается, чтобы голос звучал ровно. - Да пошёл ты! - Это ты его убил? – вопрос вырывается раньше, чем Джон успевает остановить себя. Но дело не только в естественном любопытстве. Ведь это так жутко и грустно – оказаться под мёртвым телом без возможности выкарабкаться, что Джон не чувствовал бы себя настолько виноватым за разбирающий его смех, если бы Теон сам оказался причиной своих неприятностей, всадив топор в спину бедолаги. Джон и сам с готовностью убил бы этого человека в бою, если богам будет угодно, но почему-то кажется, что если то же самое сделает Теон, это не столько храбро и справедливо, сколько подло и жестко. Так что когда Теон сплёвывает, скалится и отвечает «Само собой», Джон принимает решение не обращать внимания на красноречивую дрожь в голосе, а находит себе оправдание за то, что получил некоторое удовольствие от его злоключений. Он морщится, но все же переносит вес тела на колени и наклоняется, хватая труп за левый бок и начиная переворачивать его. Можно с уверенностью сказать, что он начинает привыкать, потому что не сразу чувствует прилив тошноты. Он не думает о мёртвом, не думает о Теоне, шипящем «Отвали, Сноу, не нуждаюсь в твоей помощи», хотя сам не может скрыть облегчения, он думает лишь о Роббе, о том, как тот будет горд, что Джон смог забыть о вражде с Теоном и помочь ему. И не надо забывать, что этот случай даст ему возможность глумиться над Теоном ещё долгие годы в обозримом будущем. - Да не двигайся ты, - резко одёргивает его Джон. - Сам не двигайся, - как обычно нагло отвечает Теон. В конце концов, Джону удаётся немного сдвинуть великана. Теон выкарабкивается, вытирает руки о доспехи, как будто это поможет избавиться от запаха смерти, а затем смахивает с глаз грязные пряди волос и смотрит на Джона так, словно и сам не знает, благодарить его или заставить дать клятву хранить молчание до гроба. Джон решает за него. - Не стоит благодарности, - говорит он, и заканчивает, - нет, я никому не расскажу. Теон хмурит брови, словно не зная, что и думать, хотя Джон не уверен, что Теон вовсе умеет думать, вообще-то он ещё не отказался от версии, что между ушами у того нет ничего, кроме морской воды. Но после паузы Теон всё же кивает, и без единого «спасибо», проходит мимо Джона. - Мне надо выпить. Джон закатывает глаза к небу и уже собирается идти своей дорогой, привычно матеря Теона в мыслях, когда слышит в нескольких метрах от себя: - Так ты идёшь или как? – Теон даже не останавливается, но поворачивает слегка голову и оглядывается через плечо на удивлённо приподнявшего бровь Джона. Наконец, он решает, что Робб, должно быть, и Теона попросил с ним поладить, ведь иначе может показаться, что Теон действительно хочет поблагодарить его, а Джон не вполне готов к такому варианту. *** Джон осторожно присаживается на скамью напротив плюхнувшегося Теона. Тот с громким стуком ставит на стол два кубка, не глядя Джону в глаза. - Пей, - говорит он. Джон установил для себя строгое правило не делать ничего, что говорил ему Теон, с того самого дня, когда ему было одиннадцать, и Теон убедил их с Роббом, что если прыгнуть в винтерфельский пруд и долго держать голову под водой, они станут настоящими воинами. Когда у них ничего не вышло, Теон лишь пожал плечами, улыбнулся своей проклятущей улыбкой и ответил что-то вроде «Наверное, нужна морская вода». Но то было много лет назад, и сейчас он здесь не ради Теона, а ради брата, и что ужасного случится, если он напьётся? Джон хмурится и решает, что лучше не додумывать эту мысль до конца. Он просто пьёт. Теон усмехается, ещё раз наполняет собственный кубок, затем подливает и Джону, хотя его ещё не опустел. Робб тоже так делает, хоть в этом они похожи. - У тебя лицо в крови, Сноу, - говорит Теон, словно это самое обычное дело. Когда вы на войне, наверное, так и есть, думает Джон. Он пытается не обращать внимания на дразнящие слова и сопровождающую их улыбку. Просто делает ещё глоток и спокойно отвечает: - А ты весь в крови, Грейджой. – Так и есть, большая часть этой крови, должно быть, принадлежит тому огромному воину, чьё мёртвое тело едва не раздавило Теона, когда Джон на него наткнулся. Теон улыбается одними уголками губ и саркастически закатывает глаза. - Боги, какой же ты приятный собеседник, - бормочет он, но достаточно громко, чтобы Джон услышал и слова, и досаду в голосе. – А тебе не надоедает… - начинает он и останавливается, чтобы залпом осушить кубок. Затем он выхватывает из руки валяющегося на скамье мертвецки пьяного солдата наполовину наполненный рог и опустошает его тоже. К тому времени он не сразу вспоминает, о чём говорил, и Джон пользуется этими секундами тишины, чтобы свести брови и приготовиться к неизбежному. - Тебе не надоедает, - опять начинает Теон, - каждый день так чертовски изнывать от жалости к себе? Джон пытается ничем не выдать свои эмоции, но знает, что хмурится ещё сильнее. - Что? – переспрашивает он, а Теон смотрит в ответ так, словно он одним своим существованием наносит ему личное оскорбление. Теон отклоняется назад, слегка меняя позу, а когда говорит, голос звучит иначе. - Я Джон Сноу, - произносит он, и уже за эти три слова Джону хочется его ударить, но он сжимает кулаки и старается держать себя в руках, хотя бы ради Робба. – Я бастард, и по всем обычаям мне предстояло вырасти на ферме, в Блошином конце или в другом подобном месте, но вместо этого отец привёз меня в свой замок, учил меня читать и писать, сражаться на мечах, навязывал меня всем своим законнорожденным детям, не говоря уже о заложнике, но из-за того, что меня зовут Сноу, а не Старк, хотя, когда язык заплетается, звучит всё равно одинаково, я буду тут сидеть и хандрить, и не дай Семеро кто-то захочет поразвлечься, будьте любезны, не мешайте мне страдать, - тираду Теон заканчивает глотком эля, несколько лишним в этом представлении. Какое-то время Джон молчит, а когда говорит, то совсем не то, что сказал бы при других обстоятельствах, но здесь, после битвы, покрытый кровью и даже слегка пьяный, он цепляется за одно слово и не может выбросить его из головы. - Заложник? Теон замирает и какую-то секунду выглядит рассерженным, до того, как понимает, что Джон не пытался его оскорбить, а лишь повторил за ним. Он отводит взгляд. - Что? - Ты сказал «заложник», а не «вос…» - Сказал… - начинает Теон, резко опустив кубок на стол, но затем передумывает. – Я сказал, что ты неблагодарная свинья, вот что я сказал. Джону вдруг становится смешно, и он не может это скрыть. - Ты не это сказал. - Это подразумевалось. - Теон, - начинает Джон без задней мысли, хотя обычно почти всегда говорил «Грейджой». - Сноу. Джон мог бы защититься, мог бы сказать, что быть бастардом ничем не лучше, чем быть воспитанником, заложником или кем там считает себя Теон. Он мог также сказать валить от него нахрен, что пусть его чёртов монолог забирают Иные и делают с ним, что хотят… но он не говорит и не делает ничего подобного. - Ты и правда его убил? – спрашивает он, и, судя по ответному взгляду, Теон прекрасно понимает, о ком Джон говорит. - Пошёл ты, - Теон хмурится, опять отпивает, а затем, словно передумав, отвечает: - Да. Джон встаёт, опускает кубок и кивает, а затем слушается совета Теона и уходит. Если он не солгал, если действительно убил того человека и сам стал причиной неудачной для него, но забавной ситуации на поле боя, то, разумеется, можно посчитать его жестоким и не достойным жалости, сволочью, заслужившим упиться вдрызг и проснуться в луже собственной блевотины. А с другой стороны, если он солгал, если не убивал, а просто по ужасной случайности оказался под тем трупом, то кем, интересно, считать его тогда? *** Проходит несколько часов. Джон выпивает с другими, бесцельно бродит по окрестностям и приходит к выводу, что он не так уж и пьян, хотя и не сказать, что трезв, после чего направляется к шатру Робба и, немного пошатываясь, входит. Он не может объяснить, зачем пришёл, если не считать очевидного желания повидаться с братом. В глубине души он считает, что причина в Теоне, что ему хочется спросить о нём, хочется знать – почему? Почему он для тебя так важен, Робб? Почему тебе не наплевать, полажу я с ним или нет? Почему я ненавижу его уже не так сильно, как прежде? А вторая половина говорит первой заткнуться. В чём бы ни была причина, её важность внезапно падает до нуля, когда Джон входит в шатёр брата и застаёт его сверху одной из лагерных шлюх. Та отбросила голову назад и улыбается, похоже, нисколько не обеспокоившись присутствием открывшего рот Джона. А вот Робб резко останавливает движение бедёр и выглядит до крайности смущённым. - Проклятье… Джон… - говорит он так, словно тому следовало догадаться заранее, что его брат будет… ну, будет заниматься… этим. - Прости! – Джон быстро отводит глаза и пятится. – Я позже зайду. - А где, седьмое пекло, Теон? – рявкает Робб, отталкивая поглаживающие его по груди руки шлюхи. Джон не совсем понимает, что на этот ответить. - Ну… - Он должен был стоять у входа. Ну, знаешь, покараулить, - в голосе Робба звучит неловкость, словно он не король с одной из своих шлюх, а мальчик, смущающийся от любых разговоров о сексе, и от этого Джону становится немного легче, потому что он и сам до крайности смущён. - Ну да, пойду найду его, - отвечает он, готовый на всё, лишь бы уйти отсюда, но лишь оказавшись на холодном вечернем воздухе, он понимает, что пообещал. Джон оглядывается. Он и до этого знал, но теперь совершенно уверен, что Теона поблизости нет. Он задумывается, не взять ли работу на себя, пусть даже он провалится от стыда, когда Робб выйдет из шатра. Но всё же это намного лучше, чем гоняться за Теоном, чтобы притянуть его покараулить, пока Робб трахает шлюху. Лишь мысленно представив пошлые замечания Теона, Джон уже готов немедленно бросить всю эту войну, вскочить на лошадь и умчаться в Винтерфелл. Но всё же он дал Роббу обещание, и, в любом случае, собирался поладить с Теоном, так что он делает глубокий вдох и оглядывается. С того вполне станется из странного чувства зависти уйти, чтобы найти шлюху и для себя. Такой вот Теон и есть. Несколько минут спустя Джон выходит за границы основного лагеря, шатров там меньше, а деревьев больше. Он уже почти готов признать, что поиски бесполезны, когда до его ушей доносятся звуки – тяжёлое дыхание и как будто стоны. Сначала ему кажется, что Теон ранен, он видит, как тот оперся спиной о ствол дерева, откинул голову назад и сжимает ладонью ногу… о, нет, не ногу. Ох… Да гори оно всё ясным пламенем… Не более десяти минут назад Джон застал собственного брата за подобным занятием, и как будто того чувства неловкости было недостаточно… Но это хуже, намного хуже. Робб – это Робб, Джон знает, что с ним они просто посмеются без особого смущения с обеих сторон, но Теон – совсем другое дело. В представлении Джона любой разговор на эту тему с Теоном не может принести ничего, кроме унижения. С одной стороны, наверное, быть застуканным со шлюхой хуже, чем с собственной рукой, но с другой стороны почему-то кажется, что если бы между потрясённым Джоном и пока ещё ни о чём не подозревающим Теоном присутствовал кто-то третий, ситуация не выглядела бы настолько… интимной. То, как дрожит тело Теона, сидящего в грязи под низко нависшим тёмным небом, как скользит по коже кожа, вызывает в душе Джона странные чувства, на которые лучше не обращать внимания, если хочется сохранить здравость рассудка. Он решает тихонько отступить и взять роль караульного у шатра Робба на себя, и никогда не рассказывать ни о чём Теону и не думать об этом самому. Он уже собирается привести план в действие, поднимает ногу, чтобы сделать первый беззвучный шаг, когда слышит то, что заставляет его усомниться в собственном слухе. - Робб… - выдыхает Теон, и в первый раз Джон, пожалуй, готов списать сорвавшийся с губ звук на подведший его слух, на ничего не значащий слог, бессознательно произнесённый в порыве страсти, но когда тот повторяется, громче, отчётливей и куда бесстыдней, Джон только и может держать падающую челюсть. – Робб, Робб, пожалуйста… Робб! Это имя нельзя спутать ни с чем, и едва оно повторяется в пятый раз, как Джон набрасывается на Теона, хватает в гневе за ткань рубашки и тянет вверх, но в этот раз тот захвачен совсем уж врасплох. - Что?.. – бормочет он, отпуская член и слепо хватаясь за всё вокруг, пытаясь сориентироваться, моргая слезящимися глазами на Джона так, словно это он делает что-то нелепое или отвратительное. - Сноу? Какого хрена? – возмущается он, вырываясь, но в этот раз на стороне Джона не только сила, это он из них двоих стоит полностью одетый и в здравом рассудке. - Ты, - начинает Джон, стараясь сдержать одолевающие его чувства, разбегающиеся мысли и непонятные реакции, с которыми он не знает, что делать, взамен выпуская на свободу в полную силу весь гнев, всё бурлящее в нём отвращение. – Ты что, трогаешь себя, думая о моём брате? В его устах это звучит, как самое страшное обвинение, как будто они могут вот прямо сейчас сворачивать войну и сдаваться, поскольку их сторона столь бесповоротно и неисправимо запятнана самим существованием Теона Грейджоя. - Что? – тупо переспрашивает Теон, но как бы убедительно он не имитировал недоумение, опущенные глаза и ужесточившееся сопротивление выдаёт его с головой. - Ты же думал, да? – Джон и сам слышит в своём голосе странное изумление, словно он одновременно бесконечно растерян и невероятно заворожен. Надо признать, ему почти нравится мысль: Теон хочет Робба, но не может его получить. Почему-то это кажется справедливым. - Нет, - рявкает Теон, яростно дёргается, но не столько от удовольствия, сколько в панике. – Пошёл нахрен, Сноу. Клянусь… - Я знаю, что ты должен был охранять его, - говорит Джон, поймав летящий в него кулак Теона и прижав его к стволу дерева. – Ты подсматривал? - Нет, - опять отвечает Теон, но интонации, язык тела, сопротивление, всё выдаёт его. - Ведь подсматривал, да? - Нет. Там была девка. Я смотрел на девку. На шлюху, – Он будто пытается убедить и самого себя тоже. Джон рассеянно отмечает, что по-прежнему твёрдый член Теона прижимается к его бедру, но в памяти это наблюдение не задерживается, слишком уж он захвачен новой мыслью, никогда раньше не приходившей ему в голову. - Угу, - Джон не пытается делать вид, что поверил. – И как она выглядела? Брови Теона сходятся на переносице, он слишком долго не отвечает. - Какого цвета у неё волосы? – Джон помнит, как её светлые волосы волнами разметались по постели. Не золотистые, как у Ланинстеров, ни серебристые, как у Таргариенов, а нечто среднее. – Не знаешь, ведь так? - Да не сказать, что я её волосы рассматривал, как думаешь? - Лжёшь, - отвечает на это Джон. – Я слышал, как ты произносил его имя. Теон поднимает на него взгляд, сжимает зубы и взглядом отрицает всё. Затем говорит: - Каштановые. Волосы у неё каштановые. Неплохая попытка, думает Джон, вероятность того, что у первой встречной девушки волосы будут каштановыми, намного выше, чем любого другого цвета, но в этот раз не повезло. - Нет, - коротко отвечает он. Теон на долгую секунду встречается с ним глазами, очевидно, понимая своё поражение, затем переводит взгляд на колени. Джон смотрит туда же. - Дай мне закончить, хотя бы. Брови Джона сами по себе взлетают вверх. - Нет, ты просто отвратителен… Ты… Поверить не могу, что ты… Робб попросил тебя об услуге, а ты просто сбежал сюда и… - С каждым словом гнев в нём разгорается с прежней силой, он уже почти дымится к тому моменту, как Теон возобновляет сопротивление. - Отвали от меня, Сноу, - шипит он, но так резко и отрывисто, будто кричит. Джон не знает, сознательно он приглушает голос, или так получилось само собой, но в любом случае вывод напрашивается один: он предпочитает выдерживать нападки Джона, лишь бы не позволить кому-то ещё застать его в столь щекотливой ситуации. - И что планируешь делать дальше? Будешь держать меня так всю ночь? – спрашивает Теон, прекратив сопротивление и решив сменить тактику. И, откровенно говоря, Джон и сам точно не знает. Что дальше-то? - Нет, - отвечает он, но даже для него самого не звучит убедительно. - Ну так вали нахрен! - Нет, - повторяет Джон. И тогда Теон вздыхает и чуть заметно закатывает глаза. - Да пошло оно всё в седьмое пекло, - говорит он, наклоняется и целует Джона. Может, это отвлекающий маневр, новый способ заставить отпустить себя, а, может, Теон и в самом деле настолько возбуждён, что не в силах терпеть, но как бы то ни было, его язык, зубы и влажное затягивающее прикосновение губ ощущаются одновременно крайне мерзко и на удивление приятно. Джон не отвечает, но и не отстраняется сразу же, возможно, потрясённый настолько, что забыл, как двигаться, думать или защищаться от подобного рода… атак. Последняя мысль разбивает преграду в мозгу, и в одно мгновенье он отскакивает назад, прочь от Теона, от его губ, от его рук, каким-то образом освободившихся из захвата Джона и уже перебирающих пряди его волос. Он приземляется в грязь в нескольких шагах, тяжело дыша и глядя широко распахнутыми глазами на Теона, уже не настолько загнанного в угол и даже довольно повеселевшего. - Что… Что ты делаешь? Полностью довольный собой Теон пожимает плечами и садится на землю. - Я собираюсь кончить, так или иначе, - говорит он, напоминая о своём всё ещё твердом члене. Но нет, Джон не собирается смотреть. – А ты можешь остаться и помочь или нет. Джон не видит собственное лицо, но, судя по напряжённым мышцам, на нём выражение потрясённого ужаса. Он вскарабкивается на ноги, собираясь убраться отсюда как можно быстрее и не оглядываться, но тут… Но тут он понимает, что именно этого Теон и добивается. Это просто новая тактика, и намного эффективней прежних, она едва не сработала. Но нет, если Джон сейчас уйдёт, то получится, что Теон не только победил, он ещё и… да он, наверное, опять начнёт думать о Роббе, и как ни смотри, а выходит, что долг перед братом не позволяет допустить такого непотребства, ведь так? Он опускается на колени, и, судя по лицу Теона, тот явно ждал, что Джон сбежит, умчится со всех ног, так что когда он наклоняется, опять хватает Теона за воротник, притягивает ближе, приятней удивлённого вздоха звучит лишь придушенное мычание, когда губы Джона накрывают его. Джон уже целовался с девушками, не часто, но достаточно, чтобы представлять, как это делается, но никогда прежде он не целовался с парнем, а если бы и целовался, едва ли тот возможный поцелуй или даже тысячи подобных могли бы приготовить его к поцелуям с Теоном Грейджоем. Губы у него совсем не такие горькие и намного теплее, чем Джон мог представить, если бы, конечно, он когда-либо стал представлять, каковы губы Теона, а этого случиться никак не могло. Теон сначала потрясён, но вскоре его захватывает ответная ярость. Это видно по тому, как его язык реагирует на присутствие Джона, по тому, как его спина сначала застывает прямо, а затем выгибается, а отталкивающие руки теперь крепко вцепляются в того. Поцелуй получается скользким, влажным и липким, но от него в голове бурлит горячая густая кровь, наполняя странной жаждой, над которой Джон не властен. Им овладевает желание двигаться, хватать, тереться, тянуть и делать ещё многое другое, желание, на которое он не считал себя способным, особенно здесь, в этом месте и с этим человеком, вызывающим у него, как он до сих пор пытается себя убедить, непреодолимое отвращение. Оба они очевидно не хотят отстраняться из страха так или иначе потерять другого, но, в конце концов, дышать через нос становится затруднительно, Джон чувствует, как из уголка рта вниз по подбородку течёт слюна, так что у него не остаётся выбора, кроме как резко оттолкнуть от себя Теона. Тот с силой ударяется плечами о дерево, слепо хватаясь за воздух. Теон моргает и смотрит на него в упор, а Джон смотрит в ответ. Они смотрят и смотрят, тяжело дыша. Джон уже думает, что вот-вот инстинкт самосохранения возьмёт над ним верх, и он помчится через лес, а затем прочь от лагеря, как можно быстрее. Но тут мир внезапно начинает двигаться очень быстро, его с резким толчком ударяет о землю, выбивая воздух из лёгких, а перед собой он не видит и не ощущает ничего, кроме Теона. Тот взбирается на Джона, прижимая спиной к земле, и опять целует, грубо и без признаков неуверенности. Он трётся бёдрами о колени Джона, словно не в состоянии решить: оседлать ему ноги или раздвинуть их. И когда бедро Теона, пусть и случайно, оказывается у него между ног и трётся о шнуровку штанов, только тогда Джон осознает, что он возбуждён не меньше, чем Теон. Джон пытается собраться с мыслями, правда пытается, но затем думает – да пошло оно! Если уж он решился, он не станет тормозить на полпути, не станет бояться и лежать, прижатым к земле, не понимая, чего в действительности хочет. Он хватает Теона за волосы, тянет назад, пока тот не выгибает спину настолько, что легко теряет равновесие, когда Джон отпихивает его и толкает на спину, после чего забирается сверху. Судя по донёсшемуся стону, удовольствия в котором намного меньше, чем в прежних, тому больно, и Джону немного стыдно, ведь он обещал Роббу, что поладит с Теоном, не так ли? Но затем нога Теона переплетается с его собственной, а обнажённый член трётся о бедро. Джон давит рвущийся наружу стон и думает, что, наверное, они никогда ещё не ладили так хорошо, как в этот момент. Совсем скоро он тянет завязки уже на своих штанах, стягивает их ниже бёдер и выпускает на свободу член, о, боги, твёрдый, прижимающийся к скользкой коже живота Теона. Он собирается поцеловать Теона, но когда наклоняется, член так восхитительно трётся о чужой живот, что он забывает о поцелуе на полпути и лишь падает лбом в изгиб шеи Теона, вжимаясь во впадинку между подбородком и плечом. Джон кусает губу, чтобы не издать ни звука, но Теон ни о какой благопристойности даже не задумывается, он стонет, и охает, и шепчет что-то неразборчивое, что, Джон точно знает, ему в любом случае лучше не слышать. И, возможно, ему лишь кажется, что с губ Теона опять срывается имя Робба, может, это обман слуха, но как бы там ни было, в душе опять восстаёт тот самый бессознательный гнев, вызывающий привычное желание ударить Теона, но в сочетании с теперешним возбуждением, он лишь с силой прикусывает кожу на шее. Теон стонет громче, так громко, что Джон уверен – сейчас сюда сбежится весь лагерь, а затем его тело застывает, и Джон ощущает, как по бедру течёт что-то влажное, а Теон протяжно выдыхает и отбрасывает голову назад с блаженным выражением лица, особенно возмутительным, если вспомнить, что сам Джон ещё не кончил. Ни о чём другом он всё равно не может думать в этот момент. В голове не осталось ни здравых мыслей, ни забот, ни тревог, а лишь: да, ещё, вот так, Теон, уже почти, совсем немного. Ещё несколько секунд, и мир начинает кружиться вокруг них в бешеном хороводе, словно они превратились в катящийся с горы снежный ком, всё больше и тяжелее, пока, наконец, не разбиваются в мелкую пыль, свалившись с обрыва. Он кончает с невиданной ранее силой, на живот Теону, и его даже не волнует, куда, как и почему, настолько восхитительны эти ощущения. Мир прекращает своё вращение очень медленно. Сначала возвращаются звуки – звуки пиршества, совсем не так далеко, как казалось несколько мгновений назад. Затем приходят ощущения – липкость на бёдрах и животе очень быстро становится крайне неприятной. И, наконец, проясняются мысли. И первая из них – Теон. А вторая – вот дерьмо. Когда он, наконец, приходит в себя настолько, чтобы оторваться от Теона, то видит, что тот неподвижно лежит под ним и просто смотрит. На лице у него выражение одновременно растерянное и всеведущее, потому что Джон только что кончил вместе с ним, и даже если Теон представления не имеет, что толкнуло его на это, он должен понимать, что это что-то очень постыдное, во всяком случае, не менее постыдное, чем сам поступок. И пусть он не подозревает о причине, он знает, что она есть, и знает, к чему она привела, и этого достаточно, чтобы у него на лице опять появилась эта ужасная насмешливая улыбка. А Джон не знает, что теперь делать, так что он поднимается на трясущихся ногах и пытается затянуть завязки на штанах, а затем уходит. Он не знает, возвращаться ли ему в лагерь или идти вглубь леса, но понимает, что куда-то уходить надо. Он не оглядывается, но абсолютно уверен, что Теон всё ещё лежит на земле. *** Ещё одна битва. Битвы следуют одна за другой, но эта кажется хуже прочих – тяжелее, мрачнее, кровавей. С некоторыми из этих людей Джон ужинал накануне вечером, а теперь их тела валяются на траве, и сколько бы раз это ни повторялось, ему никогда полностью не привыкнуть. Джон думает, не в первый раз, что он не из тех, кто родился для войны. Он не видел Теона уже несколько дней, если не считать мельканий его на другом конце лагеря или появления рядом с Роббом во время совещаний. Робба он тоже видел не так уж часто, не представляя, что ему сказать и даже нужно ли что-то говорить. То, что случилось после прошлой битвы, в тот последний раз, когда он разговаривал с Теоном, лежало на сердце и в мыслях тяжким грузом, вызывая тошноту и растерянность при одном воспоминании. Но сейчас, после битвы, когда с волос капает пот, а руки покрыты кровью, всё это выглядит таким незначительным, таким до смешного неважным. Города сжигают, дети голодают, мужчины умирают или забирают жизни других, а рядом Джон, весь в волнении, что член Теона Грейджоя оказался слишком близко к его собственному. Теперь это кажется таким далёким, столь не вяжущимся с полем боя, посреди которого стоит Джон, в этот раз твёрдо решивший даже не думать о рвоте, что когда на его плечо опускается рука и поворачивает его лицом к Теону, он не сразу понимает, откуда тот мог здесь взяться. Когда же до него, наконец, доходит, когда он понимает, что стоит в паре шагов от человека, которого избегал почти две недели, Джон не знает, как себя с ним вести. Но его решимость не отводить глаз и не краснеть даже слегка отступает на задний план, когда ему удаётся лучше рассмотреть состояние Теона. Доспехи на левом плече разбиты и свалились, обнажив длинный порез на руке, быстро покрывающийся капающей с кончиков волос кровью, а выражение лица столь далеко от обычной улыбки, что он кажется совсем другим человеком. - Ну что, пошли? - только и говорит он, тише, чем обычно. – Мне надо выпить, - и с этими словами уходит прочь. Джон колеблется. Ему не очень-то хочется опять напиваться рядом с Теоном, но и трезвым оставаться тоже не тянет. Поэтому он идёт вслед за ним. *** Долгое время они молча пьют посреди уже ставшего привычным шумного и весёлого пиршества. Весь лагерь двигается, кричит, пьёт и танцует в бессмысленной какофонии звуков, а они просто сидят, словно неподвижная точка, вокруг которой вращается остальная армия. Джон не в состоянии больше это выносить. Хуже Теона, измывающегося над остальным человечеством, может быть только тихий Теон. - Я не понимаю, - бормочет он, уткнувшись в чашу, лишь бы не молчать. – Как они могут так радоваться? Столько людей умерло, хороших людей. Теон смотрит на него так, словно, заговорив, он нарушил какое-то неписанное правило, не говоря уж о бессмысленности его слов. Он словно спорит сам с собой, не нужно ли просто проигнорировать слова Джона и вновь погрузиться в хмурые размышления, но, в конце концов, пожимает плечами, делает ещё глоток и отвечает: - А многие остались живы. И, держу пари, это стоит отпраздновать. Джон хмурится, ковыряя ногтями древесину стола. - Это всего лишь битва. Война ещё не выиграна. А Теон смеётся, меняясь в лице резко и внезапно, словно услышал очень смешную шутку. - Как будто им есть дело до войны. Они скандируют имя Робба, но на самом деле думают сейчас только о себе, о собственных жизнях. О том, что они прожили ещё один день. Джон хмурится сильнее. - Но это же ещё хуже, разве нет? Он не знает, зачем они говорят об этом, но уж лучше об этом, чем о чём-то другом. Если вспомнить драки после боя и трение членами друг с другом, это, пожалуй, самый благопристойный из всех разговоров между ними. - Почему? – спрашивает Теон, не глядя на Джона. – Мир не вертится вокруг твоего брата, Сноу. И Джон просто сидит и не говорит ничего, поскольку понятия не имеет, что ему об этом думать. *** Много часов и ещё больше кубков вина спустя они заваливаются в шатёр Теона, хватая друг друга за одежду и кусая чужую кожу, пьяно смеясь, ведь всё это слишком смешно, чтобы быть правдой. В этот раз правдой оно кажется ещё меньше, возможно, из-за того, что огни лагеря тут приглушены, видно друг друга хуже, а, может, причина в вине, затуманившем разум и сделавшим руки намного более неуклюжими, чем в прошлый раз. А, возможно, виновата подсохшая кровь на коже Теона, рассыпающаяся пылью при прикосновении, солёная на языке. Как бы то ни было, всё исчезает в вихре рук, губ и членов, а единственной связной мыслью, оформившейся в голове Джона, стало, что «Сноу» и «Старк» действительно звучат похоже, когда язык заплетается, так что он не может точно сказать, что там Теон бормочет у его шеи, когда обхватывает его член ладонью и грубо дрочит. И не уверен, что ему хочется уточнять. В этот раз Джон кончает первым, потому что Теон отсасывает ему. Он не может сказать с точностью, хочет ли тот быть любезным, или же просто это надёжный способ не смотреть в глаза, но в любом случае ощущения довольно приятные. Он уверен, что Теон тоже кончил, он помнит тот стон и характерное ощущение у бедра, но не знает, когда это случилось или как, и даже, помог ли он хоть чем-то. Он знает лишь, что пока они лежат после, тяжело дыша и не глядя один на другого, Джона настолько поглощают мысли о том, должен ли он встать и уйти или нет, что он и сам не замечает, как засыпает. *** Когда он просыпается и садится на не своей постели, солнце больно бьёт по глазам. После вчерашней пьянки голова раскалывается, но ещё хуже яркий отблеск, отражённый от чего-то металлического в углу шатра и посылающий резкий ослепляющий луч прямо Джону в глаза. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что это, а когда доходит, он не может удержаться от смеха. Этот грёбаный шлем, красивый шлем того бедного мёртвого мальчика, получившего его только богам известно откуда. Джон вспоминает, как набросился на Теона, вспоминает, как злился на него по столь многим причинам, не имевшим совсем ничего общего с этим шлемом. Он оставил шлем у себя, но Джон ни разу не видел, чтобы он его надевал, и когда Теон сам просыпается и зевает, потягиваясь на всю ширину кровати, так, словно ещё не заметил, что он не один, Джону хочется спросить, почему. А ещё ему хочется спросить, действительно ли он убил того человека, огромного солдата Ланнистеров, свалившегося и едва не раздавившего его. Джон сомневается, что он это сделал, и припоминает, что когда-то ответ был важен, позволял оценить Теона по мысленной шкале и решить, действительно ли он ужасный человек. На самом деле, не многое-то изменилось с тех пор, но почему-то Джону кажется, что больше ему та шкала не нужна. Поэтому он спрашивает о другом. - Ты думал о Роббе прошлой ночью? – задаёт он внезапный вопрос едва проснувшемуся Теону, а тот в ответ лишь смотрит на него несколько секунд. - А если и думал? – наконец, отвечает тот. Джон лишь пожимает плечами и отводит глаза. Теон тихо смеётся, садится и чешет голову. - Я бы так не смог, даже если бы захотел. Братья вы или нет, но ты ни капли на него не похож. Джон всё ещё не сделал окончательный вывод, что Теон на самом деле не такой уж ужасный, но с этим ответом можно жить. Ради… ради Робба. Ведь не может же он допустить, чтобы подданные фантазировали о сексе со своим королём, так ведь? Он лишь выполняет свой братский долг. А несколько секунд спустя Теон толкает его на спину, стараясь прижать руки к постели, и проталкивает колено ему между ног, так что Джону предстоит выполнить братский долг ещё раз. *** Проходит несколько недель и Робб собирается отправить Теона на Пайк. Джон возражает. Он говорит, что не доверяет Теону, и Робб тоже не должен, и пусть он и сам не уверен в полной искренности своих слов, дело вовсе не в том, что он будет скучать по нему или что-то в этом роде. Секс помогает лучше чувствовать себя после битвы, и Теон – неплохая компания, когда он не говорит, не улыбается и не способен на какие-либо жесты, но всё же это никак не связано с тем, что Джон против его отъезда. Просто он не считает затею удачной, вот и всё. Как бы то ни было, леди Кэйтлин, возможно, впервые в жизни Джона согласна с ним, и против матери и брата Робб остаётся в меньшинстве и соглашается. Он говорит, что найдёт другого посланника к лорду Бэйлону. Теон останется. Джон делает вид, что на самом деле он не чувствует никакого облегчения.