Борьба за одеяло

Людвиг сладко зевнул, покосившись на сидевшего вразвалочку в соседнем кресле и смотрящего с огромным увлечением телевизор Гилберта. - Эм… ну… Гилберт, уже поздно, и я уже немного хочу спать…, - начал аккуратно намекать немец, подходя издалека, чтобы прусс уже свалил с его квартиры к себе домой. Гилберт перевел взгляд на часы: 02:07. Если немец жутко хотел спать, то у Байльшмидта – сна ни в одном глазу. - О! Точно! Блин, реально поздно… поэтому я переночую у тебя, - так ненавязчиво скромно ответил Гилберт, вновь втыкаясь в телевизор. Немец офигел. Нет, разумеется, Гил его брат, но все же… совесть надо иметь! - Гилберт, но у меня… жутко грязно в комнате, - естественно, это «жутко грязно» да еще и для немца, сильно удивило прусса, но не остановило. - Да Боже! У меня еще больший срач! – отмахнулся он. И кстати, да. Немец помнил просто ужаснейший бардак, который видел за всю свою жизнь в комнате у брата: одежда – на полу, мебели, и даже на люстре… почему-то женские трусики и бюстгальтер (из-за этого Людвига передернуло, в какую строну – история умалчивает), пустые, грязные многочисленные чашки на подоконнике, на ноутбуке – дрыхнет кот, а на коте – заряжается телефон непонятно каким образом даже без вставленной в розетку вилке… И еще до хрена прочего барахла… После увиденного правильный Людвиг еще неделю не мог отойти от шока… Как только Крауц опять открыл рот, чтобы сморозить какую-то отговорку, Пруссия хитро щурясь и улыбаясь, его перебил. Наверное, этот ход он продумал давно. - Ты же не откажешь своему брату? Ведь сколько раз ты у меня ночевал после пьянок? И действительно, Германия вспомнил все эти попойки, тут у него проснулась совесть и с обреченным видом, он попытался слезть с кресла, в котором развалился поперек. Но это получилось не особо и закончилось соответствующим звуком довольно не легкой тушки немца, падающей на пол. Пока сонный Людвиг, кряхтя, поднимался, его добрый и заботливый братец заливался ржачем, и даже было сложно понять, что его так развеселило: странная поза Крауца на полу (нога – на кресле, другая вообще под ним, руки как-то странно выкручены, и еще более жалостливая физиономия почему-то вперемешку с выражением "пожалуйста-убейте-меня-кто-то") или Педобир, который весело улыбаясь, бежал к детишкам. Наверное, все-таки все вместе, ибо Гилберт весело заорал: - Давай, Педобир! Возьми Людвига! - Я не ребенок, идиот! – гаркнул тот. - Зато пипирка, как у ребенка! – еще больше заржал Байльшмидт да еще и для наглядности мизинчиком пошевелил. - Разве не помнишь, Гил? У нас это семейное… - Неправда, - пробубнил обиженно Гил, а Людвиг, довольный тем, что наколол брата, расплылся в улыбке, как Чеширский кот. - Идиотина несчастная..., - пробурчал прусс, а немец поднялся с пола. – Чтоб тебе Англия в стрингах приснился! Нет! В труселях танга! И Франция. Рядом. Голый... Тварь ты такая. Твою Джигурду, спать будешь на полу! – Так и сыпал проклятьями Пруссия. Услышав последнюю фразу, немец в шоке посмотрел на того, кто так нагло указывал ему в собственной квартире: - Нет! Не смеешь! На полу спишь ты! А Байльшмидт все продолжал: - А почему не на кровати? - Потому что там сплю я. - А зачем тебе огромная двухспалка, если бабы нет? – Пруссия с любопытством воззрился на Людвига. – Или… - А тебе что, страшно на полу? - Ja, meine Liebe. Поэтому я сплю с тобой. Все равно тесно не будет, - как-то странно прищурился он, даже подмигнув Германии. От такой наглости брата немец еле сдерживал себя в руках, сжимая кулаки и скрипя зубами. В итоге, он смирился и пошел стелить кровать, готовясь ко сну. До него постоянно доносились какие-то смешки, потом реально дебильный смех с повизгиванием и вдруг… молчание. Затем какое-то тихое шуршание (наверное, Гил приглушил звук на телевизоре) и еле слышные стоны. «Че за нах?!». Германия аккуратно и тихо пошел к гостиной, но предательский скрип паркета обломал всю лафу. И как только немец заглянул внутрь, опять услышал так бесящий его смех и увидел на экране Педобира. «Хм…» - настороженный Крауц вновь отправился в комнату – и опять все стихло. «Да черт. Что ж это такое?!» - он постарался на сей раз как можно тише подкрасться к комнате, но тут палец ноги больно столкнулся в жуткой борьбе с углом стены и шкафом, которые сейчас, наверное, палили "вот-тебе-сволочь-получай-нас-тоже-мыть-надо-вех-ех-хе" и потерпел поражение. Широко раскрыв глаза, Людвиг стиснул зубы и схватился за ногу, чтобы не закричать от боли и вновь себя не выдать. Но, видимо, все его старания были впустую, ибо, когда он допрыгал до комнаты, то вновь застал Гила перед его любимым Педобиром. - Чтоб тебя Педобир забрал, - процедил немец, потирая ушибленную ногу и скача обратно, убедившись, что его жертва в виде пальца была напрасной. На самом же деле, все обстояло куда проще: когда немец выходил из комнаты, прусс благополучно включал канал 18+ (хотя, куда там, на целых 21+, если постараться еще, так потянет), когда приходил – обратно переключал на Бира. Людвиг еще раза четыре так «беспалевно» подкрадывался к комнате с грацией слона, а на пятый его все это уже слегка поддостало. И он, злой и сонный, негодующий, пошел и тупо вырубил все электричество в квартире. О, каким же бальзамом для его ушей и души было слышать яростное и громкое: «Ну бляяяяяяяять!!!», доносящееся из комнаты. Довольный собой Крауц прошел в гостиную, и на него сразу же накинулся брат: - Людвиг! Электричество вырубили! - Да ты чтооо? – Блондин пытался сделать страдальческое выражение лица. Хотя, потом понял, что темнота ему на руку, и бросил к чертям все эти попытки и посмотрел туда, откуда доносился голос, Крауц. Но, похоже, у Людвига либо что-то было со слухом, либо он так сильно хотел спать, что почему-то смотрел в данный момент на шкаф. - Да! И как эти сучары вообще посмели?! Найду – все нахуй вырву, засуну Бёрда в жопу и скажу, что так и было, бля! Лицо Германии сразу же приобрело самое натуральное выражение ненавязчивого английского нейтралитета, когда он услышал о Гилбёрде в жопе, представляя, какая страшная участь его может настичь. - Лучше уж Педобир, - промямлил он. Но нет, нет. Что вы, это невозможно. Так ведь? - Что, прости? - Да не, ничего. Тебе послышалось, - мило ответил Крауц. – А теперь, раз электричество пропало, пойдем спать, а? - Ну ладно, пошли. Через пять минут, оба уже лежали на широком ложе по разным сторонам кровати и укрывшись большим широким одеялом. Людвиг сразу же впал в полудрему, а Гилберт все никак не мог уснуть. И внезапно, совершенно случайно, немец в дреме коснулся своей холодной пяткой голой ноги прусса. - Ааа!!! Не приставай ко мне! Насилуют! У-у-ух, насилюга! – Дернулся, даже почему-то прикрывая свои «сокровенные места», точнее кхм… одно место, завизжал, как девушка, которую только что увидели голой, Пруссия. Германия тут же ошарашено открыл глаза и в шоке уставился взглядом "ты че, больной?" на все еще орущего, а потом заливавшегося громким смехом, Байльшмидта. - Да заткнись ты! Люди же спят! – зашипел Людвиг, направляя свою руку к пруссу. Но Гил успокоился сам, поворачиваясь на бок, лицом к брату и усмехаясь. - Все, не буду больше. Успокоившись, Германия вновь закрыл глаза. Но он точно понял и запомнил на всю жизнь, что брату верить – себя не уважать. Почувствовав, как с него «убегает» одеяло, он что-то недовольно пробурчал, хватаясь за его край, и потянул обратно на себя. - Людвиг, блин! Отпусти одеяло, мне холодно! - А мне типа жарко, да?! Сам отпусти его! Но в результате, поскольку немцу уже жутко хотелось спать, сопротивлялся он не особо жестко и яро, поэтому одеяло благополучно, хоть и под ворчание Крауца и обещания жестокого... и жесткого возмездия, перешло к Пруссии, в которое он завернулся, как подозрительно-длинное суши, с головой. - Святые яйца Джигурды! Гилберт! Отдай одеяло, черт тебя дери! - Накройся простыней! – Мило посоветовал тому Байльшмидт. Людвиг вновь медленно протягивал руку к Гилберту-шаурме с целью задушить его, как тут почувствовал неожиданное тепло… и дыхание на шее. - О! Защити меня, meiner сильный принц! Я – слабая девушка, за которой гонится волк, - каким-то тоненьким голосом пропел на ухо тому Гилберт. - О, боги… Лучше б за тобой Педобир гнался, мой красивый женщин по имени Ашот… Отвянь на хер, meine Liebe, - мило и сонно проворковал немец, укутываясь в одеяло, но тут почувствовал еще больше прижимающегося к его груди Гила. - Ты что… голый?! – Людвиг распахнул глаза, в шоке смотря на слииииииишком близкое лицо прусса. - Не-а… в труселях… - дальше последовал опять девичий голос. – А мой принц хочет, чтобы я была голой? Ох… если он так хоооочет… - Пшел к черту, Гил! – и немец мило выпихал и вытолкал ногами, руками, и вообще – всем телом Пруссию из-под одеяла. - Да как ты смеешь, смерд?! Меня… Великого Меня… лишать одеяла?! - Да, мой лорд, - в тон средневековой манере общения, которой вдруг почему-то начал придерживаться Пруссия, ответил Крауц, переворачиваясь на спину. - Грррр… Ну, как знаешь. Я – в туалет! – Гордо, пышно и пафосно объявил тот, как будто собирается на бал. Сюда бы еще фею добрую да тыкву. Хотя Людвиг уже знал, кто утром получит по тыкве. Встав с кровати, Байльшмидт усмехнулся, смотря на более-менее умиротворенное лицо, пытающегося заснуть брата. Ведь он знал, что буквально через минуту, оно кардинально изменится. Уверенный в своих силах, прусс напрямик зашагал по кровати (ведь с его стороны была стенка) к «выходу» и… высоко подняв ногу и задрав голову как будто ничего не замечая, «нечаянно» наступил на Людвига – на самое больное место у всех представителей сильного пола. Людвиг вскрикнул, скорчившись и схватившись за пах, простонав «Гилберт, я тебя расчленююю», а добрый прусс, услышав наступившую после этого гробовую тишину, весело проговорил, акцентируя на втором слоге слова, мучая брата: - РасЧЛЕНИ меня, расЧЛЕНИИИ… Теперь-то я знаю, что значит – идти по трупам… Правда, он ожидал куда больших криков и ругани, но и этого тоже было достаточно. Да-да, Пруссия мстил за то долбанное одеяло, отобранное у него немцем, и дальше его месть была еще страшнее. После того, как он вышел из туалета, то не закрыл дверь, оставив ее широко раскрытой, и теперь распрекраснейшие звуки набирающейся в сливной бочок воды слышал, наверное, весь уже давно спящий дом. Забравшись опять на кровать, Пруссия и в этот раз не забыл пройтись по братцу, только уже он был немного расстроен, ведь тот перекатился на живот. В надежде, что хотя бы сейчас Крауц отдаст ему одеяло, Гил потянул его на себя. Но Людвиг вновь крепко зажал предмет «войны» в руках и теперь, как когда-то Гилберт, напоминал шаурму. Гил вновь разозлился, и, вспомнив малого и «доброго» Стьюи из Гриффинов, лег перпендикулярно спящему брату, принявшись со всей силы штырхать, пихать и колошматить того в бок с криками: - Отдай! Отдай одеяло, мудила! Вновь звук упавшей тушки Германии (он ведь лежал почти на самом краю – так, подальше от своего непредсказуемого соседа) и сонный ор не злым, тихим словом в адрес Пруссии. Но прусс его не слушал, а всего лишь перегнулся через всю кровать к ее «обрыву» и преспокойненько забрал себе все одеяло, ложась на свое место к стенке и укутываясь. Немец еще немножко полежал на холодном полу, собираясь с силами, чтобы подняться и снова лечь в постель. Собрав всю силу воли в кулак, он кое-как вскарабкался с грацией бегемота на кровать и, как не скверно и стыдно было ему признавать, укрылся простыней. Ведь другого выбора не было, а драться с Гилом сейчас он просто не мог, ибо жутко как хотел спать. Да и Гилберт уже сопел… «Что бы я… еще когда-нибудь… разрешил остаться этому садистскому засранцу у меня на ночь…» Германия не додумал свою жутко пугающую мысль и месть этому «садистскому засранцу», постепенно погружаясь в сон. Зато дал себе твердое обещание, нет, даже клятву, обязательно расправиться с ним завтра.