Finding Who We Are

Уходящий за горизонт день застыл кристально-чистыми каплями дождя на оконном стекле. Медленно собирающиеся в капли побольше, ручейки воды вяло и криво стекали вниз. Он вошел в кухню, как всегда, сияя улыбкой на губах и руками стряхивая с волос алмазы с небес, которые разбрызгались в разные стороны и угодили на её бледные оголенные плечи. Люси вздрогнула и обернулась. Излишняя задумчивость сменилась светлейшим снисхождением и радостью встречи. — Нацу! — сказала она сбивчиво, словно бы задыхаясь, и в тот же момент поспешно подошла к нему — почти что подбежала, вставая на цыпочки и обнимая за шею. От него пахло свежей древесиной, остатками одеколона и чистейшим пламенем, что он мог заставить взвиться струей одним лишь невзрачным, едва заметным щелчком пальцев. «Вернулся. Потрёпанный, испещренный новыми ранами, но живой». Иногда Люси боялась. Боялась за него так, как, к примеру, боится любая женщина, которая отпускает своего мужа на войну. Но сейчас не война, да и Нацу не офицер, но опасные задания, которые он обязан был выполнять как один из сильнейших членов Гильдии, с каждым разом становились все сложнее и сложнее, опаснее и опаснее. И так — по нарастающей. Иногда Люси сидела тихими одинокими вечерами в гордом единении с собой и старалась гнать мрачные — почти что черные мысли — прочь. Нацу справлялся всегда. И всегда возвращался в любом состоянии. И пусть его тело было истерзано, буквально исполосовано шрамами — он живой. А большего Люси не надо. Ей он никогда не позволял отправляться на такие задания вместе с ним. Только один. Даже без Хеппи. И как только Люси начинала что-то говорить в ответ, то слышала одну и ту же фразу: «никто не сомневается в твоей силе, но эта "работа" не для тебя». Люси смирилась. Пришлось. Она вынырнула из омута мыслей и, рукой проведя по его отросшей щетине, смущенно улыбнулась. — Ты голодный? Нацу отрицательно помотал головой, сохраняя молчание. Он был голодным, но не в том понимании. — Но я знаю, что ты замерз! В гостиной давно уже разожжен камин, слуги постарались. Пойдем — согреешься. Тот ухмыльнулся в ответ. Ему никогда не бывает холодно. Разве что Люси надо позволить немного попричитать и побыть заботливой, как она частенько любила это делать. Нацу знал, что рядом с камином лежит раскрытая книга и недопитый бокал винного глега или же глинтвейна — почти что остывшего. Люси выдавал ее румянец на щеках и чуть блестящие глаза — чудная картина. Драгнил любит наблюдать за своей спутницей, когда она сидит с раскрытым томиком и, чуть раскачивая хрустальный бокал, наполненный терпким напитком, задумчиво вглядывается в пожелтевшие страницы. Нацу шел за ней по коридорам и лишь осознавал, насколько он истосковался по ее телу. Истосковался по коже, которая никогда не была до ужаса идеальной — отголоски прошедших битв и сражений — все откликались белесыми отметинами на ее спине, груди, руках. Нацу знал, что шрамы красят мужчин, но отнюдь не женщин, но почему-то Люси стала исключением, подтверждающим правила. Под ее глазами — отвратительные синяки, которые, будь под глазами другой девушки, заставили бы его в омерзении отвернуться. С Люси вообще все иначе: она далеко не богиня, и никогда ею не станет, но красива настолько, что ей не нужна косметика. Любой изъян — напоминание о прошлом их как о подростках, спасавших этот опостылевший мир — красил ее. Красил настолько, что было больно и горько смотреть. Нацу соскучился по ее волосам. По золотистым волосам — крепким и мягким, которые приятно наматывать на кулак, а затем тянуть, заставляя Люси показать свою шею, на которой, как правило, висит один только золотой крестик с маленьким бриллиантом посередине. — Я хочу тебя прямо здесь. Здесь, на этой чертовой шкуре, прямо перед камином, — Нацу, едва они только вошли в просторный зал, сказал это безапелляционно, так, словно бы предъявлял свои права, смотря на вышеупомянутую шкуру некогда убитого животного, лежащую перед полыхающим огнем. Он любил власть и властвовать. Точно так же, как Люси позволяла ему быть первым. Почти что во всем. Нацу нравилась ее гордость — в спорах высоко вздернутый носик, сложенные под спелой грудью руки, всегда идеально прямая осанка. Нацу нравилось осознание того, что непоколебимая Люси Хартфилия, истинная дочь аристократов, променяла шик и лоск со сверканием сапфиров на чечетки на деревянных столах и ночлеги под серебристой луной. — Расплетись для меня, — Нацу притянул Люси к себе. Она сначала не поняла, о чем он, а потом все-таки извернулась в его руках и, схватив за кончик ленты, вплетенной в прическу, потянула за него, заставив локоны водопадом рассыпаться по плечам. Носом зарываясь в её волосы, Нацу глубоко вдыхал запах меда и солнца, что пронизывал ее тело насквозь, словно бы она была соткана из него. Тяжело дыша и уткнувшись носом в его грудь, словно маленькая девочка, Люси как будто собиралась с мыслями. Как будто собиралась сделать еще один отчаянный шаг. Она просто знала, что дальше не устоит перед всесокрушающей магией и поглощающим желанием. Они стояли так, наверное, бессчетное количество минут, пока Нацу инстинктивно не начал снимать с неё вязаный просторный свитер, что оголял сильные — совсем-совсем не хрупкие — плечи. Ему хотелось увидеть ее всю вновь. Со всеми памятными шрамами и рубцами на молочно-белой коже. Со всеми синяками и порезами, так и не зажившими после памятных битв. Нацу не был садистом, но ему почему-то нравилось — был ли это своеобразный фетиш или тайная страсть — надавливать на ее синяки и прикоснуться затем губами, стараясь заглушить в ее теле вспыхнувшую тупую боль. Ему нравилось смотреть, как она стискивает зубы, подавляя в себе тихий вскрик от этой самой боли. Ему нравилось, когда она, подвластная бесам похоти, прогибается в пояснице и откидывает голову назад — Люси знала, что Нацу нравится ее шея. Нацу любил сжимать ее запястья, заводить ее руки ей за голову и наслаждаться громкими вздохами заклинательницы. Ему нравилось мять ее грудь, наслаждаясь мягкостью кожи и тем, как Люси болезненно, но в то же время с наслаждением вздрагивала. Они всегда целовались так, словно бы виделись в последний раз, стараясь уловить каждую секунду, каждое мгновение. Они перехватывали каждый вздох, каждое неосторожное движение друг друга. Нацу привык к тому, что она — его собственность. И Люси этому никак не противится. Они оба подсознательно хотят этого. Нацу привык к тому, что Люси — его женщина. Покоренная им же, превращенная из дикой фурии в покорную кошку. Они привыкли к тому, что нежность и боль идут рядом, рука об руку. Именно поэтому Нацу вдалбливается своим телом в ее быстро, резко, не оставляя за ней права хоть немного вздохнуть. Скрытый фетиш, тайная страсть — надавливать на синяки, кусать ее за кожу, оставляя неглубокие ранки, и в тот же самый момент зализывать их, словно собака зализывает царапины, чтобы они заживали. Нацу был почеловечней многих. Но в то же самое время Он был в первую очередь мужчиной, берущим свою женщину... но как и во всех мужчинах, в нем было начало зверя, дикого животного-хищника, которое способно любить и способно до последней капли крови охранять свое. Нацу всегда думал о том, как бы не переломать Люси все ее кости, а только потом о собственном наслаждении. Хрупкая девушка в его руках — всегда светлая, всегда теплая и мягкая, способная согревать хладные сердца и рассеивать тьму, — рядом с ним. Всю его оставшуюся жизнь. Они не были противоположностями, не были теми самыми магнитами, которые притягивается друг к другу. Они были чем-то другим. Чем-то неподвластным и неизвестным ни законам природы, ни им самим. Чем-то, что не в состоянии постичь ни один мудрец, ни один волшебник и ни один человек. Они наслаждались этими редкими моментами абсолютной близости, наслаждались и не думали о том, что будет завтра. А завтра будет многое: новые схватки, новые враги, новые друзья и новые прописные истины, которые они будут потихоньку открывать для себя. Новые шрамы и разбереженные старые раны. У них никогда не будет спокойной жизни — это не для них. Целоваться в окружении облаков вздымающейся мертвой пыли в жерле боя — вот их удел.