Нелегкие будни учителя

- Сгинь с глаз, Петров, - я взялся за виски, помассировав их указательным и средним пальцами, после чего всё же встал из-за учительского стола и для пущей убедительности направился в сторону выхода из класса. - Максим, ну, Максим Максимович! – Игорь, он же Кентавр (происхождение этой клички по сей день оставалось для меня загадкой), он же по его собственному убеждению акула пера, запинаясь, едва не в истерике обежал меня, преграждая выход из класса, буквально вынуждая остановиться. – Пожалуйста, выслушайте, прошу! Я замер в позе, выражавшей всё моё презрение и недоверие к тому, что я лишь услышу. По крайней мере, казалось, что поза выражала все эти эмоции. Парень подвис, соображая, что же сказать. Кажется, сам не ожидал, что после двухчасового капания его мне на мозги я еще позволю ему разглагольствовать. Потом всё же собрался с духом и выдал: - Бля, ну, правда, я написал. На мат я ухом не повел. Привык, хотя стоило бы затыкать этим оболтусам рты. Зато на сказанное дальше лишь саркастически вздернул бровь, отнимая у него лист бумаги и пробегая по нему глазами. Никогда. Никогда в жизни не задавайте школьникам писать сочинения о любви. «Ромео и Джульетта живы» - красиво, поэтично, романтично. Ромео с Джульеттой то может быть и живы, а вот совесть у одиннадцатиклассников умерла в судорожных конвульсиях еще в младшей школе, не оставив прощального письма с наставлениями. Так что не стоило мне, наивному учителишке, и надеяться, что ученики, аки прилежные учащиеся, сразу загорятся идеей писать романсы и оды, воспевать чувство, которое в их возрасте сводилось к перепихону на заднем дворе школы. - Так. «Храм кристально чистой любви, фаянсовый ореол надежды, вера в отчаянную любовь, которая переживет поколения и поколения…». Петров, вот прямо видно, твой слог, вот действительно, сразу представляется, как ты, весь такой безнадежный романтик, пишешь эти строки, и они прямо под ручкой перетекают в стихи, которые, кстати, в тексте тоже имеются. И твоего, к слову, авторства. Мог бы хоть тут не завираться. Идиоту понятно, что скатано с Интернета. Ты, конечно, не подумай, что я низкого мнения, о твоих способностях витиевато выражаться, но почему-то у меня стойкое ощущение, что слово «витиевато» ты слышишь первый раз. И если это написал ты… «Я тебя трахну, ей Богу», - мысленно закончил, но сленг девяностых стоило оставить за дверями школы. Так что оканчивать фразу я не стал, лишь уставившись на ученика взглядом, выражающим всё моё отношение к происходящему. Следующие доводы Игоря были аргументированы до невозможности. - Бля, ну… - Так Петров, - окончательно меня этот парень достал еще час назад, так что сказать, что я потерял терпение – не сказать ничего, - Сейчас мы идем в школьную библиотеку, я беру там компьютер, и если нахожу в Интернете этот текст, то… - Нет! Нет, Максим Максимович, послушайте, это я написал! Я докажу! – и тут парень, видимо, совсем отчаявшийся, плюхнулся на колени едва ли не в проходе, окончательно отрезая мне пути к отступлению. Несложно было догадаться, что сейчас произойдет – вымаливание оценок учениками я видел разное, но чтобы прямо на колени, да прямо со сложенными перед собой в молящем жесте ладонями… Я скрестил руки на груди, приготовившись слушать серенады. Выслушал. И слово «серенада» подходило как нельзя лучше. - Максим, солнце очей моих, лишь вы - та причина, по которой я являюсь в школу, лишь ваш ясный лик озарил…эээ…ту пучину темных, мрачных, ненавистных мне дней, тех будней, так нелюбимых мною. А школа эта, о, как я ненавидел её! И тут…вы. Откровенно: я бы ржал в голос, повизгивал и похрюкивал от смеха, катаясь по полу. Почему я не сделал этого еще, оставалось для меня загадкой. Почему на губах Петрова еще не играло и улыбки – тоже не знал. И ведь главное, парень с расстановкой говорит, с драматическими паузами, со страдальческим выражением на лице, надрывом в голосе. Если он девчонкам так признается, те моментально ноги раздвигают, а было у меня сомнение, что парню нужна чистая и беззаветная любовь с их стороны. Пока думал обо всем этом, Петров не останавливался на достигнутом, и, видимо, весь эпик я пропустил, потому что окончание, точнее, его смысл, остались для меня расплывчатой загадкой. - …мечтаю о нашем энергетическом, духовном, физическом, боже, до какой низости я опустился, физическом слиянии, Максим Максимович! Имя он произнес с таким страданием, такой печалью, будто репетировал это последние несколько лет перед зеркалом. В момент, когда я собирался похлопать парню, признав, что о любви говорить он умеет (хотя, хоть убейте, не верилось, что текст написал он), я поднял взгляд, и смеяться резко перехотелось. В дверях, в ступоре и шоке, стояла Наташа. Наталья Михайловна, как называли её ученики, и Наташенька, как они же ласково звали её за глаза. Говорить о миловидности по прозвищу не стоило – она была чертовски мила, и, если бы признание в любви ей писал вышеупомянутый Петров, где-то в описании её белых кудрей, тонкого стана, улыбки богини и походки того же самого мифического существа мелькнуло бы слово «невинна». Впрочем, я сомневался, что Петров бы писал ей подобные песнопения. Учитывая то, какую поэму он задвинул только что в признаниях мужчине, его ориентация теперь вызывала у меня сомнения, пусть и шуточные. Какие там шутки, девушка, кажется, слышала всю ту пропущенную мной часть признания Игоря, и я испугался, что же там такое было, раз выражение ее лица даже я, считавший себя неплохим литератором и, пусть и неудавшимся, но писателем, описать бы не смог. - Наташа…Наталья Михайловна, - запинавшимся голосом начал я, сбиваясь, как не так давно ученик, всё отказывавшийся встать с колен, - Это не… «то, что вы подумали», - хотел закончить я банальностью, но говорить это в спину молодой учительнице и коллеге было бессмысленно. - Я не…Я не хотела вас отвлекать, - пролепетала она, захлопывая дверь (всё это время бывшую открытой. С ужасом я осознал что весь коридор, и вполне возможно отнюдь не пустующий, слышал Игоря). Бежать следом было бессмысленно, потому что, когда я открыл дверь, след девушки уже простыл. В отчаянии я уселся на парту, приняв первоначальную позу и обхватив голову руками, начиная покачиваться из стороны в сторону. - Наташ…Наталья Михайловна, я так понимаю, всё слышала? – осторожно поинтересовался Петров, поднимаясь с колен и показушно отряхиваясь. Я шмыгнул носом в подтверждение, окончательно пригорюниваясь, - Может, я ей всё объясню? - Да я уж сам как-то, - огрызнулся, поднимая расстроенный взгляд. Наташа ведь действительно нравилась. Прямо-таки очень, - оратор хренов. - Так я подтвердил своё… - начал было он, вновь осторожно, даже боясь подходить. И правильно, потому что еле успел увернуться от ручки, которую держал в руке и которая безуспешно попыталась познакомиться со лбом ученика. - Да подтвердил! «Мелкий ублюдок, признавшийся мне только что в любви!» - Поставлю я тебе пятерку! «Идиот и кретин!» - Свали с горизонта! Тут мой словарный запас переходил грань цензуры, даже мысленной, и я вновь расстроенно шмыгнул носом. Быть учителем – отстой.