Не оставляй.

Андрей, тихо шаркая ногами, проходит в знакомую до одури комнату, вновь видя ту же самую картину. Она сидит на кровати, подобрав под себя нереально худые ноги и уставившись в одну точку на стене. Она смотрит туда каждый день, ни разу не сбиваясь. Он даже думал порой, что она там отметку поставила. Темные спутанные волосы спадают на лицо и острые плечи, белые губы чуть шевелятся, словно шепчут что-то. - Ты ела? - негромко спрашивает Андрей, присаживаясь рядом. Она занимает совсем мало места на кровати. Тусклые глаза с неким удивлением взираются на него. Раньше ярко-янтарные, манившие искрами и огнем, сейчас они едва-едва выделяются на бледном лице с выступающими скулами. Марина отрицательно качает головой. Парень вздыхает и, крепко сжав костистое запястье, словно морковку вытягивает девушку на пол. Касаткина покорно сидит на светлом ковролине, задумчиво проводя по нему пальцами. Кисляк резко поднимает ее на ноги и практически волочет на кухню. Она смиренно садится на табуретку, поджав ноги. Андрей с грохотом ставит перед ней тарелку с супом, на которой Марина с трудом фокусирует внимание. И медленно качает головой. - Меня твои желания не интересуют, - в очередной раз напоминает он, вкладывая в холодную ладонь ложку. Марина морщится от запаха еды, наконец пуская ложку в тарелку и опрокидывая жидкость на себя, даже не пытаясь отскочить. - Не горячо, - едва размыкая губы шепчет она, медленно поднимаясь на ноги. - Я в ванную, - фигура медленно удаляется в темный коридор, захлопывая за собой дверь с облупившейся белой краской. Не оставляй ее одну. Андрей помнит тугие белые бинты на ее запястьях. Тогда она вышла из больницы на спотыкающихся ногах, буквально рухнув на него. Сложно было узнать в этом ходячем трупе прежнюю Марину Касаткину, что всегда появлялась с задорным смехом и лучистыми карими глазами. Она была невероятно живой. Ей было мало занудливого Щукина, что довольствовался поцелуем в щеку и шепотом "Я тебя тоже". Андрей влетает в ванную, чуть не споткнувшись об тонкие ноги. Марина сидит на полу, включив кран над раковиной и ковыряет обкусанными ногтями бетонные швы между кафелем. У нее раньше ногти были длинными. У нее раньше взгляд был живой. Парень стискивает ее руку и поднимает вверх. Она встает, пошатываясь. - Снимай, - замирает на пару секунд. Кивает. Она слишком много кивает. Покорно стягивает длинную футболку, оголяя выступающие ребра. Переваливается через борт ванной, дергая шторку. Она худая и слишком мертвая. Невыносимо. Андрей уходит в комнату, где нашел ее. Устало опускается на кровать, ощущая дикое желание утопить ее в этой ггребанной ванной. Их немного дружеские отношения закончились после фразы: "У меня первая стадия анорексии. Знаешь, с тобой было весело". Он не видел ее год, не встречал во дворце, не пересекался в институте и на улице. Она исчезла из жизни обоих хоккеистов, и все трое считали, что к лучшему. За жалкий год заводная и веселая стерва превратилась в ходячий труп, уставший от собственной тоски. И даже вены перерезать толком не сумела, не найдя дома бритвы. Марина входит в комнату неслышно, будто вместе со сквозняком влетает. Садится рядом и утыкается лбом в его плечо. - Почему ты со мной? - невыносимо медленно протягивает она, выводя тонкими пальцами узор по мужской футболке. - Привязанность. Как к старым тапочкам, - отстранено отвечает он, выдыхая. Идеальное сравнение. Как к старым ненужным тапочкам. - Я побуду твоими тапочками еще месяц? - словно просит, ногтями впиваясь в кожу. - А что потом? - А потом я уже буду на пару метров под землей, - спокойно отвечает, словно и не о себе. - Сколько ты весишь? - Двадцать три, кажется, - безразлично бормочет она, морща лоб. - Что-нибудь можно сделать? - Андрей сжимает ее плечо. - Нет, врач говорит, это что-то с психикой. Пока я просто твои тапочки. Все просто. Месяц - и она окажется под землей. За это время нужно выкинуть смесь янтарного цвета и звонкого смеха из своей жизни.