Обещания, которые мы не сдержали

Все, что от меня осталось теперь, - обещания, которые мы не сдержали — Linkin Park, «In My Remains» Вязкая, непроглядная, ледяная тьма окутывала граничащее с бредом сознание Бога Бедствий. Вокруг - мрак, неторопливо подступающий к окостеневшему телу, бросающийся в прикрытые от ослепляющей черноты глаза, пробирающийся под трепещущие ресницы, под налившиеся свинцом веки, ближе, ближе к лихорадочно соображающему, анализирующему ситуацию мозгу. Мрак окутывал его с ног до головы, стальной хваткой сжимал колотящееся в саднящей груди сердце, холодил кончики бездвижных пальцев. Тело было тяжелым, словно набитый камнями мешок, тело не слушалось, атрофированные мышцы онемели. Темный мир, пограничный рубеж. Между чем и чем? Где... он? Что это за мир? Вымысел? Плод измученного, утомленного воображения? Или же реальность? Он что, умер? Тьма омывала со всех сторон, звала, утягивала в непонятную, невидимую бездну. Внезапно, его глаза открылись. Два ярко-голубых, чистых, как весеннее небо, огонька ослепительно засияли во мраке. Медленно, мучительно медленно в неопределенном пространстве, в мистическом «нечто» начали вырисовываться мутные, словно грязные стекла, бесцветные и вместе с тем невероятно красочные, живые картинки. Такамагахара. Заключение. Отец. Нора. Он зол. В бешенстве, он разносит к чертям хлипкую, состоящую из панелей комнатку - клетку для дикого зверя, кричит. Он безоружен, однако голыми руками уничтожает осточертевших призраков в масках. Ему нужно вернуться... Куда? Куда вернуться? К кому? Видения исчезли, сменившись следующими кадрами. Он знает, что идет на верную гибель, когда уверенно открывает проход в Преисподнюю. Он не возродится благодаря проникновенным молитвам верующих, таковых просто не существует. Но он готов. Смирился? И да, и нет. Подчинился приказу отца, пошел у него на поводу, наивно полагая, что возвратится обратно, в привычную, человеческую реальность. Отнюдь. Быстрой кинопленкой замелькали новые образы. Ёми. Подземное царство, кладбище для любого, кто туда попадет. С ним Нора. Разыгрывает нелепую комедию, притворяясь хорошей девочкой, чтобы усыпить его бдительность. Он верит. У него есть лишь один способ вновь увидеть их - «спасти» Эбису. Это приказ. Снова кадры. Идзанами. Они в ловушке. Эбису едва держится на ногах, а он отчаянно сопротивляется губительным чарам Богини Смерти, принявшей облик дорогого ему человека. Он понимает, они должны бежать. Вдвоем им не уйти, поэтому принимает решение помочь Эбису сбежать. Снова видения. Идзанами поймала его. Хрупкая, невероятно красивая внешне, она просит его остаться с ней навсегда, просит до боли знакомым, мягким голосом, зовет, однако очень скоро открывается ее истинный облик. Гниющий труп, обтянутый истлевшей кожей, усеянный червями скелет. Такова суть Смерти. И он не может противостоять ей. Он проиграл. Спас Бога Торговли и пал сам. А ведь он так хотел вернуться... Он должен был вернуться, но он умирает. Некуда бежать. Некого позвать на помощь. Нора предала его. Лишь человеческое существо, знающее его настоящее имя, может вырвать его из этого адского водоворота страха и отчаяния. Имя... Его имя... Он никому не говорил свое имя, никто не знает, никто не спасет. Он так и погибнет безызвестным, ничтожным Богом. — Может, оставим его здесь и вернемся в школу? — Хорошо, но я хочу посмотреть, как он проснется. Вспышки бредовой агонии стали мало-помалу затихать. Почти осязаемая тьма начала рассеиваться. Картинки исчезли. Обнаженная черепушка Идзанами канула в небытие. Разум постепенно брал верх над  мраком. Эти голоса... Близкие, теплые, живые. Высокий мальчишеский тенор. Взволнованный. Немного недовольный, с нотками некоего раздражения. И приятное мелодичное сопрано. Спокойное, сосредоточенное. Именно так вещала Смерть. Именно этот голос принадлежит ей. Юноша резко распахнул глаза. Не во сне - наяву - и тут же скривился: слишком яркий, белоснежный свет обжег уязвленную сетчатку. Голову пронзила острая боль, и Ято неуверенно моргнул, раз-другой, фокусируя расплывчатое зрение. Очертания постепенно обретали привычную резкость. Болезненным светом оказались ласковые лучи утреннего солнца, льющиеся сквозь огромное открытое окно. Легкий ветерок игриво растрепал темные волосы Бога, незаметно всколыхнув свободные рукава его простого белого косодэ. Брюнет лежал на большой, поистине королевской кровати с бархатным пологом, заботливо укутанный в тяжелое, жаркое одеяло. Из-под краев «ватной темницы» высовывались лишь кончик его носа да туго перебинтованные руки. Взгляд божка неторопливо прошелся по всей комнате. Невероятно богатый, роскошный интерьер разительно отличался от дома Богини Нищеты, значит он... А где он? Тот же самый вопрос, что и в бредовой горячке. — Ято! Повернувшись, Бог Бедствий увидел сияющую радостной улыбкой школьницу и удивленного белобрысого паренька, скрючившегося на неудобной табуретке подле кровати. Хиёри! Настоящая, живая Хиёри! Юкине! Недолго думая, юноша резко вскочил, отбросив одеяло, и заключил обоих в крепкие объятия. Невзирая на слабость, он обнял их так сильно, как только мог, отчего явно не ожидавшие подобных нежностей друзья чуть ли не распрощались с ребрами. Синки вообще свалился с табуретки. Вот они, родные, единственные, неповторимые. Они здесь. Его маленькая, любящая семья рядом. Он выжил. Он вернулся. Впрочем, «маленькая и любящая семья» мгновенно приструнила увлекшегося сентиментальным моментом счастливого воссоединения Ято парочкой добротных тумаков. Ики, покраснев, принялась поправлять задравшуюся майку, а Сэкки буравил гневным взглядом янтарных глаз выросшую на лбу хозяина шишку. Только теперь молодой Бог удосужился оглядеть себя, заметив бинты, и дрожащей рукой потрогал перевязанную шею. — Как... Как я смог вернуться?.. Последнее, что я помню, я был пойман волосами Идзанами, а потом услышал голос, зовущий меня... — Но... Они же не знают его имени. Она не знает. Нора обещала, что отец придет за ними, однако это оказалось ложью. Отцу удалось снова обвести его вокруг пальца, бросив послушного дурня умирать. — Твое имя - Ябоку, — скрестив руки на груди и облокотившись спиной о стену, пояснила Хиёри. Лучезарная улыбка пропала. — Я вспомнила кандзи, которые были написаны на твоем храме, и использовала эту попытку, чтобы позвать тебя. — Да уж, — невесело рассмеялся Юкине, — она вновь спасла твою задницу. Ты ее по гроб жизни благодарить должен. Если бы Хиёри вовремя не догадалась, думаю, я бы остался без хозяина. Мальчик замолк. В комнате невольно воцарилась гнетущая тишина. Лучики солнца вспышками скользнули по лакированной мебели из черного дерева, тронули бордовый полог и затерялись где-то между бархатными складками ткани. Ненавязчивый ветерок стих, уступив дорогу летней духоте. Ябоку, низко опустив голову, медленно «переваривал» услышанное. Главное условие возвращения из Ёми, это зов. Лишь человек способен призвать Бога обратно. И этим человеком оказалась Хиёри. Мог ли божок предположить, что она догадается о его имени? О его постыдном, неотвратимом и неизбежном прошлом? «Ябоку» - его тяжкое бремя, его проклятие и бессилие. Какой же он дурак! Он боялся, что, узнав о том, каким именно Богом он был, Юкине и Хиёри отвернутся от него, как делали многие другие синки и люди. И он же едва не потерял их. Юки прав: если бы не Хиёри, он бы, скорее всего, навеки остался вместе с Богиней Смерти. Если бы она про него забыла, для Бога Ято все было бы кончено. Участь Магацуками весьма прискорбна. Финал бы вышел мрачным и предсказуемым. — Ответь мне, Ято, — непривычно тихий, сломленный тон Сэкки отвлек брюнета от раздумий, — почему ты не рассказал мне о столь важных вещах? Увы, вопрос не застал юношу врасплох. Ято ждал, что Юкине спросит его об этом. Ждал и понимал, что не сможет найти слов, чтобы оправдать наплевательское отношение к чувствам оружия. «Юкине есть Юкине. Просто поговори с ним, а не помыкай им, как орудием». Поговорить? Захочет ли мальчик вообще его слушать? — Наверное, — продолжал синки, — это потому, что ты не доверяешь мне, я прав? Ответь мне, ты, несчастный Бомжебог! Я ведь прав? Я прав?! Пальцы Бога Бедствий судорожно взметнулись к груди, будто охваченной языками злого, всепожирающего пламени, сжимая край косодэ в районе сердца. Сэкки ужалил его, и он это заслужил. Гнев, обида, ревность, презрение невидимыми иглами пронзили по-прежнему слабое, трясущееся, как желе, тело, увеличивая скорость сердцебиения и проносясь по вздувшимся голубоватым венам. Он обещал стать для юного орудия ближе, нежели родня. Он обещал заботиться. Он претерпел ради него церемонию омовения. Ябоку ощущал невыразимую печаль, горечь преданного им оружия, променянного на Нору. Несомненно, Юки знает, кем он сражался в Преисподнии. Наверняка, этот ребенок, эта чистая, верная душа, ненавидит своего непутевого хозяина. Оно и понятно. Пожертвовав собой, чтобы защитить мастера, тренируясь дни напролет, чтобы совершенствовать свои навыки, Сэкки ничего не мог сделать, пока божка не было. Так захочет ли парнишка слушать его жалкие доводы? Вряд ли. — Молчишь? — Юкине рукавом стер непрошенные слезы, и юноша задохнулся, оттягивая край косодэ. — Значит, я прав. Та девочка, Нора, она лучше меня, да? Более опытная и беспощадная, идеальное оружие! — Н-нет, Юкине, — хрипло просипел брюнет, — э-это вовсе... не так... Реплика хозяина вызвала у Священного орудия приступ истерического хохота. — Ты врешь! Иначе ты не взял бы ее с собой! Ты просто отвратительный, мелочный божок! Пнув ногой табуретку, с грохотом отлетевшую к кровати, Сэкки, всхлипнув, пулей вылетел за дверь. Хиёри бросилась, было, в догонку, однако внезапно замерла на пороге, не решаясь ступить дальше. Нельзя. Будет лучше не лезть к нему с какими-либо утешениями. Юки нужно побыть одному. Выплакаться, даже если его душевная боль ранит Ято. Предательство - самое страшное злодеяние. Кому, как не девушке, знать об этом. И она не вправе осуждать Бога Бедствий, ибо сама совершила точно такую же оплошность. Вернее, не «оплошность» - она сама предала юношу. Месяц. Ябоку отсутствовал месяц. Довольно большой срок и чересчур маленький промежуток времени для полного забвения. Человеческая память причудлива и неприхотлива, скоротечна, как красота цветущей вишни, и непостоянна, как прогнозы майских дождей. Хиёри искренне верила, что навсегда запомнит вездесущего, громкого, неугомонного божка, пронесет через жизнь самые светлые воспоминания о нем. Она осмелилась пообещать ему помнить, тем самым подарив Магацуками укромный уголок в ее наивном сердце. Таком глупом и отзывчивом сердце. После, Ято часто доставал ее одним и тем же вопросом: «Ты правда не забудешь? Правда-правда?» «Еще раз спросишь, и точно забуду», — отмахивалась она, сетуя на излишнюю назойливость парня. И ей хватило одного месяца, чтобы позабыть. Нарушить данное обещание. Ято сражался, Ято погибал, Ято стремился к ним - к ней - а она листала дневник, тщетно припоминая, кто такой, собственно, этот Ято. Если бы Юкине случайно не объявился в школе, если бы Ики не уловила знакомый приятный запах, мигом расставивший все точки над «i», она бы и не вспомнила. Предательница. Не такая как все, да? Ложь. — Мне... нужно признаться тебе кое в чем, Ято, — шатенка, вздохнув, закрыла дверь и подняла валявшуюся табуретку. Села напротив поникшего брюнета. Юкине не скрывал своих переживаний, и она также не может умолчать о произошедшем. Она обязана признаться. Отпустить свой тяжкий грех. — Мне неимоверно стыдно говорить тебе это, но... Пока ты отсутствовал в реальном мире, я забыла о тебе. Ненадолго, честно! Я все могу объяснить: понимаешь, мы не знали, куда ты пропал, Кофуку и Дайкоку-сан ничего не объясняли, а Юкине трудился, не покладая рук, вместе с Кадзумой-саном. Да еще и школа навалилась, предстоящие экзамены. Я не знала, что делать, как поступить, поэтому с головой ушла в учебу. И... вот. — Ха-ха, не смешная шутка, Хиёри, — отрезал Ябоку, полностью сосредоточенный на мыслях и образах, исходящих от Сэкки. Страдания Юкине омывали его с ног до головы волнами тоскливой безысходности. Девушка закусила губу - разумеется, он ей не поверил. Он слишком ценит ее заботу и внимание, не смея допустить вероятность настоящей «амнезии». — Я не шутила. Я на самом деле забыла о тебе... П-прости. Магацуками непонимающе посмотрел на сжавшуюся в комок, ставшую гораздо меньше, в предчувствии бури, девушку. Она не смела пошевелиться, чувствуя, как пристальный, пораженный, испуганный взгляд безжизненных, потухших голубых глаз прожигает ее насквозь. Немая мольба застыла комом в горле: ты ведь шутишь? Ято содрогнулся, осененный поздним озарением - нет, Хиёри не шутит. Хиёри, его Хиёри, позабыла его. Обещание под дождем. Он, она и розовый зонтик над ними. Ярая, уверенная речь школьницы, пылающие щеки брюнета. Тепло ее руки, протянутой к нему и держащей зонтик и тепло ее бесхитростной искренности, согревающей мечущуюся, противоречивую душу. Это была ложь? Она лгала ему? — Быть не может, — выдавил, наконец, парень, вцепившись пальцами в одеяло. Кто-нибудь, разбудите его, пожалуйста! Убедите его, что это очередной кошмар, рожденный бредом! Он не проснулся, он во тьме! Или это дурман, навеянный силой Идзанами, и он до сих пор пребывает в Ёми? Следующие слова Ики доказали обратное: — Прости, Ято. Господи, какие дурацкие извинения! Нелепые, скомканные пустышки, не способные ничего изменить. — Ты обещала! — Не своим голосом закричал Бог. — Ты обещала, что никогда, никогда не сделаешь этого! Ты обещала, черт побери! Шатенка буквально подпрыгнула с табуретки, опрокинув бедный предмет мебели, и бросилась к другу, заключая того в нежные объятия. Это все, что она может сделать. Ябоку трясло, как при ознобе, худые острые плечи ходили ходуном. Девушка прижалась к брюнету еще сильнее, узкие ладони исступленно гладили напряженную спину, прощупывая выпирающие из-под кожи позвонки. На мгновение ей даже почудилось, будто Ято исчезнет, обратится в прах, который разлетится по комнате, оседая на полу, кровати и вещах, и в ее руках останется лишь белое косодэ, хранящее отголоски его запаха. — Ты обещала, — еле слышно повторил Магацуками, — и ты забыла... Забыла обо мне... Тело юноши, раздавленное нахлынувшей вдвое больше прежнего болью, обессилело и обмякло. Из-за крика на бинтах вокруг шеи проступили пятна крови. Божок уткнулся покрытым испариной лбом Хиёри в плечо, конвульсивно вздрагивая. Ики шептала что-то успокаивающее, извинялась, зарываясь тонкими пальчиками в его иссиня-черные волосы, плакала, прикасаясь к окровавленной повязке, но у Ято не было сил отвечать ей или хотя бы тоже обнять. Хиёри! Юкине! Его маленькая, любящая семья рушилась, словно иллюзорный песчаный замок, смытый водой. Сэкки предан, Хиёри солгала, он, Ято, опустошен и потерян. Кто же виноват? Кто?! Обещания, которые они не сдержали. Клятвы, которые они нарушили. Теперь все, что от них осталось - осколки заблуждений, слезы и боль. «Я разбит и жду лишь шанса вернуться к жизни».